$$$$
Поддержите журнал DOXA
В этом году у нашего журнала серьезные планы по развитию. Пожалуйста, поддержите нашу кампанию по сбору средств для редакции.
Зачем исторической науке гендер?
Рассказывает студентка магистратуры Школы исторических наук, преподавательница Школы культурологии Высшей школы экономики Элла Россман
Автор: Элла Россман
В оформлении заголовка использована картина Тараса Гапоненко «На обед к матерям» (1935 год)
Публикация: 20/02/19
История женщин как феминистский проект
Гендерной истории в её нынешнем виде предшествовала женская история (women's history). Если не калькировать перевод, а попытаться передать основной смысл, то лучше назвать её историей женщин. Эта академическая дисциплина (и активистский проект) развивалась в США и странах Европы. В их основе лежит центральная идея феминизма второй волны: культура имеет значение.

Главной задачей women’s history было вернуть в историю женщин, — половину человечества, которая на момент появления дисциплины игнорировали авторы повествований о прошлом.

Героиням и политической истории женщины становились не часто: на протяжении тысячелетий их исключали из публичной сферы, они не имели доступа к власти и большой политике, долго не могли получать такое же образование, как и мужчины. То же самое можно сказать об истории науки и истории искусств —в двух последних сферах женщины до ХХ века время от времени появлялись, но очень часто оказывались на периферии, вращались по орбите вокруг «светил», среди которых были (и в некоторых сферах остаются) почти исключительно мужчины. История повседневности, в которой с большей вероятностью могли появиться женские персонажи, только начинала своё развитие.
Элизабет Блэквелл
Историки женщин поставили своей целью рассказать о том, как жили женщины в разные эпохи, а кроме того — вернуть в интеллектуальную историю женских героинь, таких как София де Кондорсе, писательница, переводчица, организатор влиятельных литературных салонов в революционной Франции, или Элизабет Блэквелл, первая женщина-доктор в США. Я перечислила двух персонажей, которых нашла в ранних исследованиях по женской истории. Их главной задачей было «открыть» женщину как субъект всемирной истории, как активную участницу событий прошлого, которая влияла на ход событий.
Гендер: из социологии в историческую науку
Возникнув в 1960-е годы в США, история женщин довольно быстро приобрела популярность. К 1980-м годам в американских и европейских университетах читали уже десятки таких курсов. Примерно тогда же начался следующий этап развития дисциплины — появился проект гендерной истории (gender history).

Категория «гендер» пришла в историческую науку из социальных наук, где она распространилась десятилетием раньше. Социология гендера впитала в себя концепцию социального конструктивизма Питера Бергера и Томаса Лукмана и нескольких других подходов и предполагала изучение того, как в обществе создаются представления о полах, о феминном и маскулинном, зачастую не имеющие ничего общего с реальной биологией и физиологией человека.

Появление гендерной истории обычно связывают с 1985 годом, когда американская исследовательница Джоан Скотт выступила со своим знаковым докладом на собрании Американской исторической ассоциации. В 1986 году Скотт опубликовала статью на основе этого выступления «Гендер: полезная категория исторического анализа». В 1990-е годы, когда гендерные исследования стали развиваться и в России, статья была переведена на русский.

Главная мысль Джоан Скотт заключается в том, что категория «гендер» касается в равной степени и «женского», и «мужского» опыта, — в отличие от категорий женской истории («женский взгляд», «женский опыт»), которая в логике исследовательницы оказывается однобокой. Гендерная история, по Скотт, призвана не только вернуть забытых персонажей в историю, её задача более сложная: проблематизировать отношения между полами в тех или иных исторических обстоятельствах. Эти отношения не обязательно подразумевают бинарность и однотипную иерархичность, но всегда связываются с разговором о проявлении власти. Скотт предлагает в своей статье сконцентрироваться на исследовании разного рода конструктов — традиций, представлений, стереотипов о гендере, которые формировались в разных обществах в разные времена.
Зачем нужна гендерная история?
С одной стороны, подход, который предложила Скотт, помогает историкам по-новому взглянуть на разные эпохи. Новая оптика — это в том числе новые акценты в работе с источниками и устными свидетельствами, новые темы, новые грани архивных материалов. Гендерная история предлагает ученым начать искать там, где они ещё не искали, задавать к своему материалу вопросы, которые не были заданы ранее, и кроме того использовать новые методы и походы к историческому материалу — а значит и узнавать новое о прошлом и дополнять своё представление о нем.

Так, гендерный подход к истории советского государства позволил по-новому взглянуть на повседневный опыт советского человека. Довольно рано стало понятно, что этот опыт непосредственно связан с насилием — репрессиями, подавлением инакомыслия, общественным давлением. Однако многие исследователи упускали гендерный аспект этого насилия, а он был.

Для советских женщин, кроме всех прочих опасностей и давления, жизнь в их государстве была связана ещё и с репродуктивным насилием и так называемой ситуацией «двойной нагрузки». Первое выражалось в том, что женщин на официальном уровне постоянно призывали к деторождению, которое с 1930-х годов описывалось как необходимая часть жизни любой гражданки. На некоторых этапах существования СССР советских женщин к этому прямо принуждали, — с 1936 по 1956 год на его территории были запрещены аборты. Репродуктивное насилие сопровождалось отсутствием качественных контрацептивов, а также информации о предохранении. В какой-то момент единственным способом контролировать размер своей семьи для женщин в СССР стали аборты (в период запрета — подпольные) — наши бабушки и мамы делали по десятку таких операций за жизнь.

Постоянное принуждение к деторождению сочеталось в советском государстве с принуждением к труду. При плохом качестве инфраструктуры — детских садов, школ, кружков — при отсутствии нянь и клининговых компаний, частных услуг такого рода, это по сути обозначало, что женщина обязана была и следить за домом и детьми, и работать одновременно. А кроме того, хорошо выглядеть, — в условиях постоянного дефицита задача не из легких. Именно такую ситуацию чрезвычайной перегруженности исcледователи и обозначают термином «двойная нагрузка». Как именно выглядит жизнь, где за одной сменой на рабочем месте следует следующая — дома, хорошо показано в повести Натальи Баранской «Неделя как неделя», впервые опубликованной в «Новом мире» в 1969 году. Эта повесть — одно из немногих литературных произведений советского периода, которое фиксирует опыт «освобождённой» женщины Страны Советов.
Полута Бодунова
Своей спецификой обладал в советском союзе и мужской опыт — кроме привычного и сегодня обязательного призыва в армию, советское государство «давило» на мужчин довольно жестким, милитаризированным образом мужественности, который исключал эмоциональность и был связан с большим количеством разных ограничений в повседневной жизни.

Это лишь один пример того, как гендерная оптика позволяет нам увидеть в знакомой истории то, на что мы не обращали внимание раньше, — и что при этом касалось огромного числа людей, непосредственных участников исторических событий. Актуальность гендерной истории, на мой взгляд, очень объемно передает один русскоязычный текст, который я искренне считаю гениальным, — статья белорусской исследовательницы Елены Гаповой «Любовь как революция, или „несмотря на Грамши“ Полуты Бодуновой».

Гапова в своём тексте обращается к личному документу, который долгое время оставался неразгаданным историками белорусского национального движения начала ХХ века. Автор этого текста — эсерка Полута (Пелагея-Полина) Бодунова, активная сторонница «национального возрождения» Беларуси в 1920-х. В 1930-е годы Бодунова уехала из захваченной большевиками страны в Прагу, но из эмиграции сбежала, не выдержав одиночества и нахлынувшей тоски. Она вернулась на родину, где до 1938 года жила вместе с родственниками, постепенно теряя рассудок и способность к речи. В 1938 году, будучи уже практически невменяемой, революционерка была расстреляна.

Полута Бодунова оставила после себя сочинение, которое, по словам смущённого сотрудника Национального архива Республики Беларусь (именно с его впечатлений Гапова начинает анализ текста), не похоже ни на какой другой документ, а кроме того и вовсе как-то «неприлично»: «посвящено личным отношениям мужчины и женщины» и «выставляет „это“ напоказ». Интересно, что под «этим» сотрудник архива не имел в виду интимные подробности любовной связи: таких подробностей в тексте нет. Зато в нем есть перечисление «горестей» Бодуновой, написанное на белорусском языке: разлука с любимым (тоже революционером, Томашем Грибом), душевные муки, чаяния о белорусском народе. И всё это в одном сочинении, где жанр «плача» соседствует со страстной проповедью, а рассказы о любви — с политической речью.

Стиль этого повествования ещё более необычный: в нём угадываются попытки написать «роман чувств», используя недостаточные для этого ресурсы «крестьянского» белорусского языка начала ХХ века. В результате русскоязычные слова и метафоры из сферы «высокого штиля» соседствуют с белорусскими просторечиями. Всё это подкрепляется «языковой маргинальностью» (термин Гаповой) в построении фраз и их сочленении между собой.

Используя феминистскую критику языка и обращаясь к постколониальной теории, Гапова «расколдовывает» историю Полуты Бодуновой, предлагая несколько объяснений тому, что мы видим в тексте. В первую очередь исследовательница объясняет, почему её персонаж оказался в забытьи, по какой причине фигуре Полуты Бодуновой не нашлось места ни в советской истории революционного движения Беларуси, ни в современной истории белорусской нации. Кроме того, Гаповой удается дать объяснение странному языку Бодуновой: в нем революционерка попыталась соединить несоединимое — «большую» русскую литературу, которой училась в петербургском университете, «женское письмо» (точнее, его прототип), революционные идеи и национальный колорит.

Полута Бодунова в таком контексте оказывается персонажем, в судьбе которого пересекается сразу несколько сюжетов: конфликты белорусского национального движения начала ХХ века, противостояние нарративов в попытке написать историю этих движений советскими и современными учеными, а главное — специфика жизненного мира человека, у которого попросту нет «готового», конвенционального языка и языковой нормы для выражения своих переживаний. Как показывает ситуация с сочинением Бодуновой, когда такого же языка нет и у учёного, из истории выпадают необычные и яркие личности, и целые архивные документы.
А что в России?
Наталья Пушкарёва
В нашей стране тоже есть историки, которые либо включают гендерную оптику в свою работу, либо (реже) полностью концентрируются на истории женщин и гендерной истории. Первопроходицей в этом области можно назвать Наталью Пушкарёву. Специалистка по средневековью, она начала заниматься положением женщин в Древней Руси ещё в 1980-х годах, в СССР, даже не представляя, что её тема вписывается в новую научную дисциплину. В 1990-е годы Наталья Пушкарёва стала активно общаться с учеными из области женской и гендерной истории в США и других странах — и по сути начала разговор о ней в нашей стране.

Институционально область гендерной истории в России закреплена слабо. Благодаря уже упомянутой Наталье Пушкаревой существует Российская ассоциация исследователей женской истории (РАИЖИ). В 2007 году организация вошла в состав Международной федерации исследователей женской истории. Однако эта ассоциация существует в отрыве от крупных университетов — как и её создательница, которая уже на протяжении нескольких десятков лет работает научным сотрудником Института этнологии и антропологии РАН. Впрочем, некоторое сотрудничество с другими институциями РАИЖИ реализует: ассоциация организует ежегодную конференцию по женской истории, каждый раз в разных городах, на разных площадках. В этом году конференция проходила в Нижнем Новгороде при поддержке нижегородской Вышки.

Особенно печально, что в России нет ни одной учебной программы по гендерной истории, например, магистерской. Дело в том, что специалисту в этой области необходим специфический набор знаний и навыков, который не приобрести только на историческом факультете или только на программах по социологии. Он или она должны владеть и знаниями по источниковедению, и новейшими методами социологического анализа, и базой в области, собственно, гендерных исследований. Конечно, обо всем этом можно узнать, посещая занятия на нескольких разных факультетах (как делала я) или начитывая необходимую литературу дома. Но всегда хочется расти в сообществе, где однокурсники и преподавателя интересуются похожими темами и готовы дискутировать, усложняя представление о них.

Пока специальной программы по гендерной истории в России не предвидится: в научном сообществе историков еще велико предубеждение против гендера как аналитической категории, да и финансировать эту область вряд ли станут — иностранный грант получить все сложнее, наше государство гендером интересуется мало. Впрочем, среди студентов и молодых исследователей появляется все больше интереса к гендерной повестке. Развиваются низовые студенческие инициативы, ридинг-группы,онлайн-ресурсы, — возникает всё больше отдельных мероприятий, и в том числе по темам на стыке истории и гендера. Я думаю, это хороший знак, ведь живой интерес зачастую приводит к гораздо большим результатам, чем директивы «сверху». Главное только, чтобы его не задушили.