стадис
Инфраструктура и модерн:
сила, время и социальная организация в истории социотехнических систем
Вторая часть перевода статьи Пола Эдвардса
Автор перевода: Антон Боровиков
Редактор перевода: Лёня Юлдашев
Оригинальный текст: Edwards P. N. Infrastructure and Modernity: Force, Time, and Social Organization in the History of Sociotechnical Systems // Modernity and Technology. — Cambridge, MA: MIT Press, 2003. — pp. 185−226.
В оформлении использованы открытки из серии "Франция в XXI веке" ("
En L'An 2000")
Публикация: 22/04/19

Журнал DOXA продолжает совместный проект перевода академических текстов с Лабораторией социальных наук SSL. Цель наших партнёров — поддержка молодых исследователей и организация образовательных и исследовательских программ.

В 2018 году SSL открыла стипендиальную программу Oxford Russia Fellowship для 10 молодых учёных из России. Мы попросили стипендиатов отобрать тексты по актуальным вопросам социального и гуманитарного знания, прежде не переводившиеся на русский язык.

Мы публикуем вторую часть перевода текста Пола Эдвардса, начало которого можно прочитать здесь.
Инициатива реализуется при поддержке Оксфордского Российского Фонда.

Здесь можно подписаться на аккаунты SSL Вконтакте и в Facebook.

Статья Пола Эдвардса за прошедшие после её публикации 15 лет успела стать классикой среди социальных исследователей инфраструктур. Несмотря на достаточно редукционистский взгляд на инфраструктуру, его статья обращает внимание на крайне важную связь между такими, казалось бы, весьма понятными и простыми категориями, как время, пространство, масштабы и размер, и тем, как устроена наша социальная жизнь. Эдвардс показывает, что сама идея материально-технической инфраструктуры в том виде, к которому мы привыкли, обязана своему появлению и становлению именно эпохе модерна с его акцентом на национальные государства, унификацию, капитализм и серьёзные сети обмена ресурсами. Статья может показаться немного устаревшей, что вполне естественно и справедливо для текстов 15-летней давности, однако, подобная классика должна быть доступна на русском языке страждущим читателям.

Сергей Мохов
Стипендиат программы Oxford Russia Fellowship
Мезо-масштабы: большие технологические системы
Теперь обратимся к мезо-масштабу. Есть немало эмпирических исследований, затрагивающих исторический и социологический аспекты отдельных инфраструктур, включая автомобильные дороги (Goddard 1994; Lewis 1997; Seely 1987), телеграф (Blondheim 1994; Standage 1998), радио (Douglas 1987), управление воздушным транспортом (La Porte 1988; La Porte & Consolini 1991) и, с недавнего времени, интернет (Abbate 1999; Hauben & Hauben 1997; Segaller 1998). Наиболее успешными оказались исследования железных дорог (Chandler 1977; Yates 1989), электросетей (Hughes 1983) и телефонных систем (Fischer 1992)[1].

Однако всего несколько таких исследований рассматривали вопросы формирования и развития инфраструктур как таковых (per se). Наиболее последовательные попытки их изучения начались с середины 1980-х силами слабо организованной группы исследователей больших технологических систем (large technical systems), состоящей из европейских и американских историков и социологов (La Porte 1991; Mayntz & Hughes 1988; Summerton 1994). Томас Хьюз, предводитель американских историков технологии и заметный участник группы, задал направление дискуссии, утверждая, что большие технологические системы в масштабе исторического времени склонны следовать чёткой траектории развития. Вначале неорганизованное, разрозненное множество изобретателей и энтузиастов создаёт новые технологические возможности. В какой-то момент «строители систем» (system builders) видят способ организовать эти возможности в целостную систему со значимой функцией, так же как Эдисон продумал систему освещения от генератора через кабель и к электрической лампочке, или как Морзе выдумал (imagined) из проводов, телеграфных ключей и шифра Трансатлантическую сеть. Проект системы должен быть одновременно социальным и техническим, потому что коммерческий успех зависит не только от понимания того, как система может быть построена. Важно и то, в чем её польза и привлекательность для потребителей и клиентов (которые уже решают заявленную проблему каким-то способом). В моей терминологии строители систем придумывают (imagine) инфраструктуру.

После стадии распространения, когда появляются вариации первоначальной концепции, сети начинают приобретать «технологический импульс», инерцию («technological momentum»), которая имеет «массу, скорость и направление» (Hughes 1987). На этом этапе какая-то конкретная версия системы приобретает критическую массу пользователей. Коллективный финансовый и умственный вклад последних постепенно тормозит радикальные изменения основных свойств системы.

Здесь появляются стандарты, ограничивающие возможные конфигурации системы. Это решающий этап, в ходе которого хаотическая конкуренция версий системы организуется вокруг относительно стабильной концепции системы. В конце концов, соревнующиеся сети должны подчиниться этим стандартам, найти ad hoc способы адаптировать своё не-стандартное оборудование или попросту исчезнуть. Стандарты снижают как цены для потребителя, так и риски для производителя, усиливая тем самым импульс доминирующей системы. На этапе консолидации все, кто оставался независимым, подстраиваются под появившиеся стандарты. Формируется единая инфраструктура, иногда в форме общественной или квази-общественной монополии («общественной пользы»). С недавнего времени некоторые крупные инфраструктуры США и Европы (в особенности Великобритании) вступили в другую фазу: дерегулирование, когда государство ослабляет или вовсе прекращает защиту монополий, воссоздавая свободный рынок (с ограничениями) таких инфраструктурных сервисов, как телефония или электроэнергия.

Хьюз также показал, что национальные инфраструктуры разработаны в соответствии с различными «технологическими стилями». Сравнивая историю электроэнергетических систем США, Германии и Великобритании, он объяснил их техническое разнообразие влиянием исторических и политико-экономических особенностей стран, а иногда и менее осязаемых причин, таких как стремление утвердить национальную идентичность посредством уникального технологического стиля (Hecht 1998).

Группа исследователей больших технологических систем убедительно показала, что эти и подобные модели можно найти в истории многих крупных инфраструктур. Вывод, который можно сделать из результатов этих исследований, двоякий. Во-первых, отдельные инфраструктуры имеют жизненный цикл, модель развития, видимую на историческом временном масштабе. Во-вторых, инфраструктуры состоят не из одного только оборудования, но и из правовых, корпоративных и политико-экономических элементов. К примеру, федеральные земельные дотации, регулирование со стороны Комиссии по торговле между штатами (ICC, Interstate Commerce Commission — прим. пер.), решения Верховного Суда и защита от спекуляций на фондовой бирже имели такое же отношение к развитию американской национальной железнодорожной системы, как и усовершенствование паровых двигателей, железнодорожных технологий и сигнальных систем. «Технология» не просто испытывает влияние общества; она социальна вдоль и поперёк. Для понимания того, как она формируется, необходимо выбрать подходящие временной и социальный масштабы анализа. Хотя отдельные, индивидуальные строители систем, такие как Эдисон, сэр Томас Уотсон-старший или Билл Гейтс очень важны для истории инфраструктур, главный вывод всех вдохновлённых Хьюзом рассказов — большие социальные институты играют решающую роль.

Большинство моделей, обнаруженных исследователями больших технологических систем, касаются непосредственно развития инфраструктур. Но эти два концепта не вполне идентичны. Концепт «больших технологических систем» сосредоточен на развитии вокруг технологического ядра. Инфраструктуры, напротив, являются не просто большими системами, но социотехническими структурами. Некоторые инфраструктуры, такие как школьная или конституционная системы, мало зависят от технологий (хоть я и не буду останавливаться здесь на этой форме инфраструктур). Кроме того, некоторые виды инфраструктур, в особенности это касается цифровых информационных инфраструктур, можно расширять, соединять и «переопределять» практически бесконечно, создавая сети мета-уровня, выходящие за рамки техноцентричной системы. Хорошим примером является современная «цифровая конвергенция», в рамках которой радио, телевидение, музыкальные записи, сотовая телефония и другие медиа объединяются в новую систему на базе интернета Всемирной Паутины. (Edwards 1998a; Edwards 1998b; Hanseth & Monteiro 1998). Очевидно, эти формирующиеся взаимосвязанные системы не работают по принципу кабельных и телефонных сетей. Понятие инфраструктуры в том смысле, в котором я его использую, даёт возможность увидеть протяжённость во времени, пространстве и технологических связях, выходящих за границы отдельных систем.

Такое описание развития инфраструктур превыше сомнений определяет их как модерный феномен. Строительство инфраструктур от регионального до мирового масштаба невозможно без крупных институций с продолжительным жизненным циклом, большой политической, экономической и социальной силой и (в случае с частным сектором) огромным состоянием. Отдельные люди и небольшие группы влияют на их курс, но только на ранних этапах, до того, как институции возьмут контроль в свои руки. Понимание этого обычно сочетается с широко распространённым взглядом на модерность как на подчинение отдельных людей и сообществ государству и корпоративной власти (Borgmann 1984; Borgmann 1992; Foucault 1977; Vig 1988; Winner 1986). Такие императивы действуют посредством обобщённого и прагматически неизбежного встраивания в формы жизни, предписанные инфраструктурами.
Микро-масштаб: эвристический пользователь
Однако если мы посмотрим на инфраструктуру в других социальных масштабах, мы получим другие выводы. Существенное количество недавних исследований в области социального конструирования технологий (SCOT, Social construction of technology — прим. пер.) фокусировалось на микро-масштабе отдельных людей и небольших социальных групп (Bijker & Law 1992; Bijker et al 1987). Я расскажу о социальной истории телефона Клода Фишера (Fischer 1992) — это один из самых удачных примеров такого подхода.

Фишер изучал пользователей телефонов в то время, когда телефон ещё становился инфраструктурой. Фишер утверждал, что пользовательские инновации повлияли на социальную роль телефона куда больше, чем маркетинг телефонных компаний. Пока первые телефонные компании видели в телефоне аналог телеграфа, главным образом деловой инструмент, женщины (и другие) быстро приспособили его к своим не-деловым нуждам, таким как общение. Поначалу телефонные компании считали это «пустой болтовнёй», впустую расходующей ценность системы; и лишь спустя десятилетия стихийных, инициируемых самими пользователями телефонных разговоров, компании осознали широту представившихся маркетинговых возможностей.

Абоненты-представители рабочего класса тоже придумывали новшества, создавая в своих сообществах социотехнические сети, позволявшие пользоваться технологией телефонии, не подключаясь к системе лично. Например, в рабочих квартала мальчики наблюдали за аппаратами городских платных телефонных аппаратов, отвечали на звонки и затем убегали (буквально), чтобы позвать к телефону того, кому адресован звонок. Этот принцип сохранялся десятилетиями и после того, как домашние телефоны стали доступны даже очень бедным людям. Используя свои собственные тела и сложившиеся структуры сообщества (кварталы, места встреч) в качестве компонентов, эти пользователи запустили важное изменение в инфраструктуре, предложенной им государством и корпорациями[2].

Как утверждал Фишер, вместо того, чтобы рассматривать пользователей в качестве безвольных пешек в руках господствующих корпораций или технологических систем, исследования технологий должны учитывать «эвристичность пользователя». Другими словами, аналитики всегда должны эмпирически изучать, являются ли потребители активными агентами технологических изменений. Фишер признаёт существование важных «системных эффектов» на микро-уровне (например, большие неудобства, которые бывают, когда почти у всех есть телефон, а у тебя нет). Тем не менее, он настаивал, что эмпирическая история телефона не умещается в априорное представление о модерности как о состоянии технозависимости и отчуждения. Напротив, пользователи приспособили технологии телефонии к собственным нуждам и направили их на выражено до-модерную цель: коммуникабельность (sociability).
Приложение понятия «эвристичности потребителя» к истории ARPANET/интернет
Эмпирические исследования сети ARPANET (Advanced Research Projects Agency Network, сеть агентства передовых исследовательских проектов ARPA — прим. пер.), Интернета и Всемирной Паутины пролили свет на сюжеты, похожие на рассказ Фишера о телефонных сетях. В 1968−69 годах создатели сети ARPANET задумали её как официальный канал связи между спонсируемыми ARPA исследовательскими группами на территории США (далее см. другую особенность создания ARPANET). Цель заключалась в том, чтобы предоставить специалистам в области computer science возможность быстрого обмена программами и данными, сокращая задержки и преодолевая неэффективность существующих каналов — телефона и обычной почты.

Однако, к 1972 году пользователи ARPANET написали простые программы электронной почты, позволявшие использовать систему в роли неофициального и неспециализированного средства связи. Всего через 3 года после создания ARPANET 75% сетевого трафика приходилось на электронную почту (Hafner 1996, 194). В истории информационных технологий есть много примеров такого стихийного захвата официального канала (medium) для личных целей. Например, корпорации, использовавшие электронную почту для групповой работы, порой устанавливали избирательный контроль над сотрудниками, чтобы те не могли использовать этот канал для общения. Хотя их (модерное) право делать это было защищено американскими судами (внутренняя переписка, с точки зрения закона, считается официальной), неблагоприятные последствия такой стратегии зачастую заставляли корпорации отказаться от контроля (Zuboff 1988).

Похожим образом сетевые конференции (на русском это называется «ньюсгруппы» — прим. ред.) Usenet оказались неожиданным применением ARPANET, придуманным пользователями (Hauben 1996). Хотя изначально многие ньюсгруппы были посвящены информационным технологиям, очень скоро они превратились в канал общего назначения для обсуждения широкого спектра тем. Сегодня Usenet объединяет десятки тысяч конференций на различные темы, от дайвинга до Стар Трека. Эти и другие подобные феномены были названы «виртуальными сообществами» (Rheingold 1993). По телефону обычно говорят люди, знакомые лично, а такие формы интернет-общения, как правило, предполагают взаимодействие незнакомцев, которые никогда не встречаются лицом к лицу.

WWW, Всемирная Паутина, появилась в Европейской лаборатории физики высоких энергий CERN (фр. Conseil Européen pour la Recherche Nucléaire , англ. European Organization for Nuclear Research, Европейская организация по ядерным исследованиям — прим. пер.) в конце 1980-х. Как и всегда, их первоначальные задачи были узкоспециализированными и сугубо служебными. Заголовок документа, вносящего предложение о том, что позже стало Всемирной Паутиной, звучал как: «Управление информацией: заявка». Его автор, Тим Бернерс-Ли, искал способ оптимизации документации и больших объёмов данных, рассылаемых по всему миру, для многочисленных физиков, принимавших участие в экспериментах CERN. Он предложил систему, в которой эти документы и данные были бы легко доступны через гипертекстовый интерфейс с использованием простого интернет-протокола (HTTP, hypertext transfer protocol — протокол передачи гипертекста). Бернерс-Ли в 1990-м году назвал его Всемирной Паутиной (WWW).

Правда, в то время это называлось «Всемирная паутина физики высоких энергий». Бернерс-Ли и Роберт Кайо написали в проектной заявке 1990-го года:
«…всемирная гипертекстовая система, однажды созданная, охватит многие области, такие как регистрация документов, оперативная помощь, проектная документация, новостные программы и т. д. Нам было бы неуместно предлагать конкретные области (пусть это будут те, кто в них задействован), но экспериментальная оперативная помощь, поддержка операторов компьютерного центра и распространение информации центральными службами — это очевидные кандидаты. WorldWideWeb (W3) предназначена для того, чтобы поддерживать эти сервисы для всего сообщества физиков высоких энергий (Berners-Lee & Cailliau 1990, подчеркивание П. Эдвардса)».

Похожая риторика была у большинства ранних проектов CERN. До середины 1993 года фактически все компьютерные сервера, на которых выполнялся HTTP, располагались в CERN и других лабораториях физики высоких энергий по всему миру.

Но и тут, тем не менее, пользователи очень быстро начали добавлять функции и использовать систему для общего назначения. В отличие от создателей ARPANET, Бернерс-Ли и его коллеги специально построили систему так, чтобы дать пользователям возможность добавлять новые материалы и расширять протокол передачи данных. После выхода в 1993-м году графического браузера (Mosaic), созданного Национальным Центром Суперкомпьютерных Приложений (NCSA, National Center for Supercomputing Applications, в основном он сопровождал лаборатории физиков в США), WWW начинает стремительный рост и превращается в развивающуюся инфраструктуру, которую мы знаем сегодня.

Эти примеры хорошо иллюстрируют важный для теорий модерности вывод из эмпирических исследований. Избирательное внимание к специфически «модерным» аспектам инфраструктур может привести к слепоте по отношению к другим аспектам, которые могут быть «анти-модерными» (как Фишер назвал использование телефонных сетей для личного общения). Исследования модерности, например, отмечают анонимный и географически смещённый характер виртуальных интернет-сообществ (Stratton 1997), но игнорируют или отвергают как утопическую иллюзию такие хорошо описанные их особенности, как спонтанность, способность к самоорганизации и коммуникабельность (Rheingold 1993; Rheingold 1996; Sproull & Kiesler 1991). Они указывают на всеобъемлющую силу корпоративного надзора[3] в рабочих офисах, но не замечают того, как сотрудникам удаётся обойти этот надзор (Zuboff 1988).

Ключевой момент в том, что у инфраструктур (как и у всех социотехнических систем) есть множество составляющих, порой довольно противоречивых. На микро-масштабе социальной организации «модерность» как зависимость, контроль, господство систем, паноптицизм размывается, её трудно обнаружить.
Макро-масштаб: функциональные подходы к изменению инфраструктур
Эмпирические исследования на макро-уровне, исследования целых обществ и экономических систем, обнаруживают ещё один набор моделей, особенно когда они тоже работают на уровне исторического времени. Как заметил Миса, объяснения на этих уровнях склонны быть скорее функциональными и системными, чем конструктивистскими.

На масштабе всего общества и исторического времени инфраструктуры умирают. Газовое освещение, телеграф, пассажирские железные дороги и городские трамваи — всё это примеры некогда крупных инфраструктур, погибших или крайне ослабевших на территории США. Любое исчерпывающее объяснение того, почему они исчезли, в первую очередь требует функционального подхода к изучению причин их появления. Если мы обратим внимание на функцию, а не на технологию или инфраструктуру, которая эту функцию выполняет, мы увидим не исчезновение, а рост. Газовое освещение, может, и исчезло, но искусственный свет освещает весь мир; телеграф ушёл, но ему на смену пришли куда более сложные и эффективные системы дистанционной связи.

На этом масштабе мы видим, что новые инфраструктуры вначале дополняют существующие, чтобы, в некоторых случаях, прийти им на смену. К примеру (недорогие) услуги почты дополнили (дорогой) телеграф. Телефон сначала дополнял тот же телеграф, а потом заменил его[4]. Прямо сейчас электронная почта дополняет телефон и стремительно замещает почтовые службы для нужд личной переписки. Инфраструктуры, предоставляющие эти услуги, изменились, их основные функции — нет[5]. В этой перспективе нам не особенно важны конкретные технологии, и сама эта перспектива зависит от масштаба. На макро-масштабе времени и социальной организации функция важнее формы.

Бенигер, к примеру, разработал теорию промышленного капитализма, сосредоточенную вокруг проблемы контроля — функциональном вопросе, связывающем технологическое, социальное, институциональное и информационное измерения. Он утверждал, что общий «кризис контроля» возник в результате промышленной революции. Массовое производство техники повлекло за собой проблемы контроля на микро-уровне отдельных машин; такие технологии, как паровой двигатель и жаккардовый ткацкий станок, представляли решения для этого уровня. Но массовое производство также породило кризис контроля на макро-уровне всей системы производства-распределения-потребления. Товаров производилось больше, чем местные рынки могли употребить. Поэтому поиск новых рынков для быстро растущих объёмов производства вскоре стал первоочередной задачей. Быстрая транспортная система с большей пропускной способностью могла увеличить поток товаров массового производства на новые, отдалённые рынки (возвращаемся к определению инфраструктуры PCCIP выше). Таким образом, транспортировка стала тем, что Хьюз назвал «реверсивным выступом» (reverse salient[6]) в системе распределения, на преодоление которого направлены такие технологические инновации, как железные дороги, грузовики, воздушный транспорт.

Но чтобы отрегулировать новые, ускорившиеся потоки, производители и распространители нуждались в более качественных и быстрых механизмах управления. Информационные потребности — в инвентаризации, оформлении счетов, заказов, комиссий и т. д. — чрезвычайно выросли вместе с масштабами системы производства и распределения. Решения для коммуникации и обработки информации были как технологическими, так и социальными. Бенигер утверждает, что рост бюрократий в XIX веке был прямым ответом на запросы информационного обеспечения. Как Чендлер, Йейтс и другие (Chandler 1977; Yates 1989), Бенигер отмечает, что самая большая и сложная инфраструктура XIX века — железные дороги — внедрила инновации и в организации, и в информационные технологии для координации своих обширных сетей. Проблемы планирования, оптимизации грузоперевозок, пересылки грузов с одной железной дороги на другую, технологическая стандартизация и учёт в сфере, быстро превратившейся в государственную и континентальную, были серьёзными задачами. Железные дороги решали эти проблемы контроля двояко: и посредством социальных инноваций (сложной административной организации с многоуровневой управленческой иерархией и высоким уровнем функциональной специализации), и при помощи технологических изменений (картотечные шкафы вертикального хранения, стандартизированные формы отчётности и бухгалтерского учёта, т.д.). Позже эти социотехнические системы стали образцом управления (контроля) для других возникающих инфраструктур, таких как телефонная сеть, которая приняла их и приспособила под себя (Friedlander 1995).

Контроль посредством информации и коммуникации был обусловлен двумя дополнительными обязательными задачами, вытекающими из производственно-распределительной проблемы, описанной выше. Во-первых, эффективное распределение по разрастающимся, разветвлённым торговым сетям потребовало обратной связи; с ускорением потоков скорость приобрела решающее значение. Такие коммуникационные инновации, как телеграф и телефон, обеспечили получение почти мгновенного отклика, увеличив возможности управления всей производственно-распределительной системой. Во-вторых, утверждал Бенигер, проблемой стало само открытие новых рынков, поскольку даже отдалённые рынки были товарами массового производства. Реклама — путь к формированию спроса, нередко основанного на «потребностях», взявшихся из воздуха — и маркетинговые исследования, ещё одна форма обратной связи, направленная на повышение эффективности продаж и дистрибуции, были ответом на проблему нового реверсивного выступа.

У такого функционального макромасштабного исследования есть несколько уникальных преимуществ. Во-первых, внимание обращено не на «технологию», а на социотехнические решения широкого спектра проблем. Как ни парадоксально, пока многие читают Бенигера как экономического и технологического детерминиста, его функционалистский взгляд можно увидеть как предельную степень социального конструктивизма, поскольку решением проблемы может быть как оборудование, так и организационная форма, пользовательские инновации на микро-уровне или некоторая их комбинация.

Работа Бенигера во многом проблематична. В частности, некоторые исследователи спорят с идеей о том, что промышленным капитализмом движет внутренняя функциональная логика, не зависящая от географического месторасположения или предшествующей истории. Существование разнообразных технологий производства и структур в разных отраслях промышленности, странах и временных периодах использовалось как доказательство того, что макро-масштаб не позволяет объяснить (или даже корректно описать) исторические реалии (Sabel & Zeitlin 1985; Sabel & Zeitlin 1997).

Этот спор так и не разрешён, и я не надеюсь разрешить его здесь. И всё же что-то вроде макро-эволюционного взгляда Бенигера на промышленный капитализм широко распространено, особенно среди марксистов и сторонников мир-системной теории. Так или иначе, этот способ анализа в целом верный и заметно недооценён. Концепция «революции контроля» позволяет нам понять не только происхождение и рост многих крупных инфраструктур, определяющих модерность (см. список в начале этой главы), но и то, как соединялись эти инфраструктуры друг с другом, начиная (возможно) с со-развития телеграфа и железнодорожной сети в начале XIX века.
Объясняя информационную инфраструктуру: макро-перспектива
Макро-перспектива важна для понимания происхождения, эволюции и значимости модерных информационных инфраструктур, а также для исследований модерности. Одно из соображений, которые мы получаем от этой перспективы, заключается в том, что идея «компьютерной революции» или, как недавно говорили, «информационной революции» упускает из виду непрерывность информационных инфраструктур во времени. Информационные системы как инфраструктуры являются решением функциональных проблем хранения, передачи, доступа к информации и поиска; книги и библиотеки остаются самыми важными информационными инфраструктурами и по сей день.

С момента внедрения картотечных шкафов вертикального хранения, печатных машинок и оборудования для табуляции перфокарт — с конца XIX века технологии обработки информации всегда привлекали внимание инноваторов (Campbell-Kelly & Aspray 1996; Cortada 1993; Cortada 1996). Бинигер объясняет, почему так должно было случиться. Всё более глобальные, рынки после Второй мировой войны столкнулись с новыми проблемами контроля, поскольку скорость и эффективность транспортировки грузов возросли благодаря авиаперевозкам, интермодальным перевозкам (т.е. таким, которые перевозят товар в рамках одного договора несколькими видами транспорта — прим. пер.) и другим инфраструктурных инновациям. Для осуществления контроля требуется информация; возрастающие скорости и/или размеры подконтрольных систем нуждаются, в свою очередь, в быстрых и мощных технологиях обработки информации. Качественная обработка информации нужна не только ради удобства, это sine qua non («то, без чего не», необходимый элемент, лат. — прим. пер.) возрастающих скоростей и масштабов глобальной материальной экономики.

Примерно так Мануэль Кастельс в своём монументальном трёхтомном труде «Информационная эпоха: экономика, общество и культура» описал функциональный вклад компьютеров и телекоммуникаций в новый «информационный способ развития», т. е. «технологические схемы, через которые труд воздействует на материал, чтобы создать продукт» (Castells 1989, 10, цит. по пер. А. Субочева, Б. Верпаховского, Д. Тищенко). Информация оказывается и сырьём, и продуктом сразу. Эта особенность питает вечно ускоряющийся цикл развития; поскольку каждый новый процесс или продукт состоит в основном из информации, он может мгновенно стать входом в новый раунд инноваций (Castells 1996, 32−65). В силу этого информационная инфраструктура играет вдвойне важную роль как основа не только информационных продуктов и процессов, но и глобальной организации производства и распределения материальных продуктов. Информационный способ развития принимает различные формы в разных регионах мира, при этом материальное производство сосредоточено в одних областях, а информационное производство — в других. Но информационные технологии, утверждал Кастельс, создают «сетевую логику», объединяющую отдельные технологии в более крупные системы. К этому мы ещё вернёмся.

Смысл не в том, чтобы поставить IT в центре какой-либо прогрессистской идеологии. Вместо этого я всего лишь хочу признать, что, хорошо это или нет, на макро-уровне времени и социальной организации со-развитие промышленного капитализма и его инфраструктур демонстрирует мощную, если и не всеобъемлющую, функциональную логику. Как отметил Хьюз, эта логика объясняет такой исторический феномен, как одновременное изобретение чего-либо; для тех, кто понимает общие системные характеристики и потенциал, реверсивные выступы могут стать совершенно очевидными и вызвать сильный теоретический, практический (инженерный) и экономический интерес. Принятые решения не обязательно являются «лучшими», если такой термин вообще уместен; это всего лишь то, что было предложено рынку. Принципом технологических изменений является не «выживает сильнейший», а «выживает выживший». Ни Бенигер, ни Кастельс не в силах объяснить, почему возникает конкретная инновация или почему одна инновация, а не другая, становится успешной; именно для этого нужны микро- и мезо-масштабы. Тем не менее, макро-масштаб ставит во главу угла информационные технологии, способы контроля и то, как системные проблемы промышленного и постиндустриального капитализма порождают технологические решения и, в свою очередь, бывают управляемы особыми силами, которые сами и создают.

На самых больших масштабах принципы увеличения скорости, объёма и эффективности приводят в движение всю экономику. Развитие одной области (например, производственной мощности) создаёт реверсивный выступ в другой (напр., рынок «развития»). Исчерпывающе описать систему можно с точки зрения социотехнических проблем; их информационные измерения могут быть описаны в рамках контроля Бенигера. Так же как Хьюз использовал обратный крен для объяснения феноменов одновременного возникновения электроэнергии и освещения, макроуровневая концепция проблемы контроля в условиях индустриального капитализма, в представлении Бенигера, помогает оценить вложения в информационную инфраструктуру и исследования информационных технологий на протяжении XIX-го и XX-го веков.
Примечания:
[1] Обзоры соответствующей литературы см.: Friedlander (1995a; 1995b; 1996)
[2] В современной Индии и Бангладеше программы микрокредитования сознательно распространяют схожую, ориентированную на сообщества телекоммуникационную стратегию. Деревенские женщины получают от Грамин банка (Grameen Bank) и других спонсоров сотовые телефоны. Затем они продают время разговора по телефону местным. Они зарабатывают деньги и при этом становятся центром деревенской жизни существенно новым способом.
[3] Очевидная игра слов: panoptic power, corporate surveillance обыгрывают концепты, разрабатываемые М. Фуко – образ паноптикума и действие surveillance (наблюдение, присмотр), давшее название его работе Surveiller et punir, 1975 («Наздирать и наказывать», рус. пер. 1999) — [прим. пер.]

[4] Работники предприятий вначале противились повсеместному использованию телефона, потому что он не оставлял письменной записи. Факс, подключенный к телефонному кабелю, сегодня отвечают за функцию записи.
[5] Микро-исследования, безусловно, покажут систематические, хотя и незначительные изменения в содержании и форме сообщений, отправляемых посредством разных инфраструктур, например, «горячие» и «холодные» медиа Маклюэна или недавние исследования различий между электронной почтой и другими формами общения в коммерческих организациях (Sproull & Kiesler 1991). Мне представляется, что эти различия тоже можно рассматривать как масштаб.
[6] «Реверсивным выступом» Томас Хьюз называл такие компоненты системы, которые отстали или не совпадают, несовместимы с другими компонентами. Строители системы обнаруживают их и определяют как критические проблемы, которые необходимо решить. — [прим. ред.]
Термин впервые введен самим Латуром для обозначения политики австралийского правительства, игнорирующего климатические проблемы в угоду экономическому развитию страны.