стадис
Инфраструктура и модерн:
сила, время и социальная организация в истории социотехнических систем
Заключительная часть перевода статьи Пола Эдвардса
Автор перевода: Антон Боровиков
Редакторы перевода: Лёня Юлдашев и Армен Арамян
Оригинальный текст: Edwards P. N. Infrastructure and Modernity: Force, Time, and Social Organization in the History of Sociotechnical Systems // Modernity and Technology. — Cambridge, MA: MIT Press, 2003. — pp. 185−226.
В оформлении использованы открытки из серии "Франция в XXI веке" ("
En L'An 2000")
Публикация: 24/05/19

Журнал DOXA продолжает совместный проект перевода академических текстов с Лабораторией социальных наук SSL. Цель наших партнёров — поддержка молодых исследователей и организация образовательных и исследовательских программ.

В 2018 году SSL открыла стипендиальную программу Oxford Russia Fellowship для 10 молодых учёных из России. Мы попросили стипендиатов отобрать тексты по актуальным вопросам социального и гуманитарного знания, прежде не переводившиеся на русский язык.

Ранее мы публиковали первую и вторую части перевода текста Пола Эдвардса.
Инициатива реализуется при поддержке Оксфордского Российского Фонда.

Здесь можно подписаться на аккаунты SSL Вконтакте и в Facebook.

Статья Пола Эдвардса за прошедшие после её публикации 15 лет успела стать классикой среди социальных исследователей инфраструктур. Несмотря на достаточно редукционистский взгляд на инфраструктуру, его статья обращает внимание на крайне важную связь между такими, казалось бы, весьма понятными и простыми категориями, как время, пространство, масштабы и размер, и тем, как устроена наша социальная жизнь. Эдвардс показывает, что сама идея материально-технической инфраструктуры в том виде, к которому мы привыкли, обязана своему появлению и становлению именно эпохе модерна с его акцентом на национальные государства, унификацию, капитализм и серьёзные сети обмена ресурсами. Статья может показаться немного устаревшей, что вполне естественно и справедливо для текстов 15-летней давности, однако, подобная классика должна быть доступна на русском языке страждущим читателям.

Проблема масштаба в истории информационных технологий
В этой главе я хочу продемонстрировать важность масштаба на примере моих работ по истории компьютеров.

Электронные цифровые компьютеры были разработаны в сугубо модерных целях — дешифровка, баллистические расчёты для вооруженных сил, обработка данных для крупных корпораций и правительств, числовые расчёты для «большой науки». Один из ключевых эпизодов ранней истории компьютеров — появление единой системы централизованного управления, самой большой из когда-либо созданных: системы управления ядерными силами времён Холодной войны. Сложно придумать более удачный символ модерности.

По иронии судьбы через десятилетия эти машины превратились в настольные устройства и встраиваемые компьютеры, благодаря которым управление стало более рассредоточенным. Нынешняя эпоха, удачно описанная фразой Кастельса о «сетевом обществе», мало похожа на подчинение крупным системам управления, характерным для некоторых концепций модерности. Наша эпоха постмодерная и одновременно, как уже было упомянуто, во многом антимодерная. Действительно, противоречия между централизованными, иерархическими формами власти, с одной стороны, и децентрализованными, распределёнными, сетевыми формами власти, с другой, являются наиболее значительной характеристикой сегодняшнего дня. Множество фактов свидетельствуют о возрастании значимости сетей как основного вида социотехнической организации. Доступность новых информационных технологий способствует этому росту, хотя и не обуславливает его (Arquilla, Ronfeldt, 1997; Castells, 1996; Held et al., 1999).
SAGE: первая компьютеризированная система управления
Впервые цифровые компьютеры стали всерьёз использовать для управления — а не для расчётов, для которых они и были изобретены — во время Холодной войны. Когда Советский Союз провёл испытания ядерного оружия в 1949 году, куда раньше, чем предполагали аналитики американской разведки, встревоженные Военно-воздушные силы США занялись поиском решения проблемы, которую прежде удавалось игнорировать — проблемы безопасности воздушного пространства континентальной территории США.

Они нашли несколько решений. Все они были сложны в реализации из-за проблем с коммуникацией и управлением. Задача военных была такая: распознать, а затем отследить приближающуюся атаку советских бомбардировщиков и принять скоординированные ответные меры с участием сотни или даже тысячи самолётов. «Ответ» в те годы предполагал перехват, который выполняли пилотируемые истребители. Из-за ограничений радиолокации и скорости реактивных бомбардировщиков первого поколения ответный удар можно было подготовить только через несколько часов после объявления тревоги. Поэтому одно из решений было направлено на то, чтобы заметить советские самолёты как можно раньше. Около 305 000 добровольцев — служба воздушного наблюдения (Ground Observer Corps) работали на наблюдательных вышках вдоль всей границы с Канадой и сообщали об увиденном по радио и телефону. Второе решение заключалось в автоматизации некоторых вычислительных и коммуникативных задач существующей системы ПВО с использованием аналоговых устройств.

Третье, куда более радикальное решение предложили инженеры из MIT. Они придумали использовать электронные цифровые компьютеры для обработки сигналов радара, отслеживания приближающихся самолётов, расчёта траектории перехвата и координации ответных действий на континенте. Идея такой системы предполагала, что компьютеры смогут посылать оперативные команды на автопилоты истребителей-перехватчиков и даже контролировать запуск ракет «воздух-воздух» (последняя возможность никогда не была использована). Все функции должны были работать в реальном времени; иными словами, компьютер должен был работать со скоростью военного аппарата (реактивного самолета и т.д.), которым он бы управлял.

В 1950-м году, когда идея была предложена, ни один цифровой компьютер не мог совершать такие вычисления с нужной скоростью. Более того, электронные цифровые компьютеры были порядочно дорогими, ненадёжными и сложными в обращении. Они часто ломались, несмотря на тысячи устойчивых к выгоранию вакуумных ламп. В своей книге «Замкнутый мир» (Edwards, 1996) я писал, что из-за этих проблем выбор в пользу компьютеризированной системы управления был по меньшей мере неочевидным. Почему же SAGE в итоге добилась успеха?

Благодаря колоссальным вливаниям правительственных денег технические проблемы получилось решить. Социальные проблемы были более сложными — например, сопротивление некоторых элементов ВВС США системе, отнимающей управление у пилотов в пользу компьютеров. Но и с ними удалось справиться — со временем. В 1958-61 годы, после десяти лет исследований и разработок, ВВС развернули систему SAGE на всей территории США. На сегодняшний день она остаётся самым дорогостоящим компьютерным проектом. IBM, построившая 56 компьютеров на двойных вакуумных лампах, получила 500 миллионов долларов от SAGE. Это был самый крупный контракт 1950х, заключённый с одним поставщиком. Возможно, это стало одной из главных причин доминирования IBM на мировом компьютерном рынке к началу 1960-х. Проект, пусть и не прибыльный сам по себе, предоставил IBM доступ к огромному количеству передовых исследований MIT и других университетов. Результаты многих из этих исследований стали частью коммерческих разработок компании раньше, чем были созданы компьютеры SAGE.

SAGE состояла из 23 региональных секторов. Компьютеры в Центрах Управления каждого из секторов были соединены с соседними секторами, чтобы отслеживать перемещения самолётов. Модемы позволяли передавать информацию с радаров на отдалённых точках и обмениваться компьютерными данными. Таким образом, в простейшем смысле SAGE представляла собой не только первую крупную компьютеризированную систему управления, но и первую компьютерную сеть. И всё же она была создана именно для обеспечения иерархического, централизованного управления ПВО.

В соответствии с закономерностью, характерной для развития инфраструктуры (Bowker, Star, 1999), SAGE пользовалась опытом существующих инфраструктур — арендовала коммерческие телефонные линии для связи между секторами. После внедрения SAGE появилось множество других проектов с аналогичными функциями. В начале 1960х компьютеры приобрели почти непреодолимую привлекательность, намного превосходящую их реальные возможности. Например, когда появились межконтинентальные баллистические ракеты, система SAGE оказалась морально устаревшей. Это случилось незадолго до запуска этой системы. SAGE была не очень стабильной, могла и не сработать, а совместное размещение Центров Управления со стратегическими базами военно-воздушного командования делало их удобной мишенью.

Несмотря на очевидные проблемы, в следующем десятилетии было создано множество компьютеризированных систем управления: система раннего обнаружения баллистических ракет (Ballistic Missile Early Warning System), система управления стратегическим командованием военно-воздушных сил (the Strategic Air Command Control System) и автоматизированная система управления противовоздушной обороной НАТО (NADGE). Самой амбициозной из них была глобальная система оперативного управления (WWMCCS, Worldwide Military Command and Control System), разработанная для автоматизации планирования широкомасштабных военных операций в любой точке мира[1].

Короче говоря, компьютерные системы управления стали чем-то вроде Священного Грааля для американских вооруженных сил. В 1969 генерал Уильям Уэстморленд, бывший главнокомандующий вооруженными силами США во Вьетнаме, назвал это «автоматическим полем боя». Автоматические системы, развёрнутые в ходе войны в Персидском Заливе и последнего конфликта в Косово\Сербии, пусть и не так совершенны и точны, как было заявлено, но почти воплотили в жизнь представление Уэстморленда.

Системы управления ядерными силами времён Холодной войны (все они созданы по образцу SAGE), были попыткой справиться одновременно с требованиями стратегии, политики, технологии и культуры. После появления межконтинентальных баллистических ракет время предупреждения об атаке противника сократилось с нескольких часов до считанных минут, и это был большой вызов для командных структур. Традиционная иерархическая цепочка приказов была преобразована в «плоский», автоматизированный, но и сохраняющий иерархичность процесс управления. Машина выбирала из набора заранее запрограммированных планов для различных «непредвиденных обстоятельств». Военные стратеги всё больше соединяли компьютеризированные системы предупреждения и системы нанесения удара, стремясь сократить временные задержки, присущие человеческому управлению. И хотя окончательное решение о запуске ядерного оружия оставалось в руках человека, опасения по поводу атомной войны, инициированной машиной, были далеко не безосновательными (Borning, 1987). Советские и американские системы оповещения реагировали друг на друга крайне чувствительно. Это приводило к эскалации конфликтов, и даже взвешенные аналитики не исключали возможности «ядерного Сараево» (Bracken, 1983).
Совмещая уровни: «взаимная настройка»
В «Замкнутом мире» я попытался предложить объяснение этим событиям. Мне кажется, они находятся на пересечении масштабов. С одной стороны — макро- и мезо-масштабы и силы (forces) стратегии, политики, истории и культуры. С другой стороны — микро- и мезо-масштабы миров отдельных изобретателей, рабочих групп и учреждений.

Процесс, который я называю «взаимной настройкой», представляет собой взаимоотношения между небольшими группами гражданских инженеров и учёных с их военными спонсорами — крупными учреждениями, цели которых связаны с требованиями макро- и мезо-масштабов, о которых я писал выше[2].

В начале Холодной войны большая часть денег на исследования и разработки поступала прямо или косвенно от военных ведомств. Зачастую эти ведомства не понимали, что именно им нужно. Они могли обозначить основные цели, но не новые способы их достижения. Вообще, военные институты той эпохи были очень консервативны и с подозрением относились к новшествам. Их тревожило, что «высоколобые» учёные посягают на их традиционные обязанности. В то же время, Вторую Мировую войну повсеместно считали «войной учёных» (Baxter, 1948). После изобретения радара, атомной бомбы, ракет, реактивных самолётов и компьютеров, — всё это придумали во время войны или в связи с ней, — американское общество наделяло учёных и инженеров почти нечеловеческими способностями. Так, после советских ядерных испытаний 1949 года ВВС обратились к ним за помощью.

Здесь, как и в других случаях времён Холодной войны, ВВС поставили задачу — защита воздушного пространства США — и предложили набор существующего вооружения, например, самолёты. В то время наземное управление самолётами с помощью радаров только-только входило в культуру «cowboy pilot», унаследованную ещё от Первой Мировой[3]. У ВВС не было идеи о том, как организовать ПВО масштабах страны. Многие даже не верили, что это выполнимая задача (см. Edwards, 1996, Chapter 3). Фактически основной стратегией того периода был упреждающий удар — в этом сценарии для оборонительных действий не было места, поскольку предполагалось, что советские бомбардировщики будут уничтожены ещё до взлёта (Herken, 1983).

С другой стороны, инженеры MIT, создавшие SAGE, рассматривали ПВО как одну из проблем системного управления, которую возможно решить с помощью соответствующего оборудования. У многих из них был военный опыт (связанный иногда с боевыми действиями), но они не были офицерами ВВС и потому смотрели на ситуацию иначе. Все детали головоломки «система ПВО» уже были готовы, за исключением недостроенного компьютера Whirlwind, который инженеры по другим причинам уже начали собирать. Создание этой машины стало главной их целью. Достаточно быстрый и надёжный компьютер решил бы проблемы ВВС, а заодно пригодился бы и самим инженерам.

В 1948 году Джей Форрестер и Роберт Эверетт, главные инженеры SAGE, представили глобальный и убедительный проект будущего компьютеров. Согласно проекту, компьютеры будут практически во всех военных сферах, от разработок и снабжения оружием до управления артиллерийским огнём, полётами, противоракетной обороной и центральной системой командования. Форрестер и Эверетт разработали план 15-летней программы стоимостью 2 миллиарда долларов, которая должна была привести к созданию компьютеризированных систем командного управления в реальном времени, составили график разработки и подробный бюджет (Redmond, Smith, 1980).

Возникает вопрос: почему гражданские инженеры тратили время на разработку общей концепции системы для военных, о которой те даже не спрашивали и к созданию которой в тот момент было сложно даже подступиться? Чтобы ответить на этот вопрос, надо иметь в виду несколько масштабов: истории самих Форрестера и Эверетта и их интересы, их отношения с предусмотрительными специалистами из Центра специальных устройств ВМС США (Navy Special Devices Center), взаимодействия с другими представителями ВМС, считавшими компьютер Whirlwind слишком дорогим для них, и реакцию MIT на кризис финансирования.

Эта многоуровневая и многомерная история показывает, почему «cowboy pilots» приняли на вооружение компьютеризированную инфраструктуру управления полётами, которую прежде считали помехой и предательством боевого духа и ответственности военного. Гражданские инженеры направляли ВВС в сторону идеи системы, включавшей в себя компьютеризированное управление. В то же время ВВС направляли инженеров на решение задач управления очень большого масштаба, в условиях реального времени и с высокой надёжностью. Инженеры SAGE были системными архитекторами в хьюзовском смысле: они воспринимали проблемы управления как реверсивный выступ и разработали универсальное решение, которые можно было применять ad infinitum (до бесконечности – лат.) для других задач управления. Причины появления этого конкретного реверсивного выступа были одновременно техническими, политическими и культурными. В конечном итоге геополитическая стратегия США диктовала темпы работы, масштабность и надёжность SAGE. В то же время несколько инженеров, увлечённых появившимися тогда цифровыми компьютерами, убедили ВВС в том, что эти компьютеры могут стать решением проблемы. В результате этого взаимодействия появилась глобальная инфраструктура управления и контроля, основанная на цифровых компьютерах.

Я утверждаю, что концепт взаимной настройки (mutual orientation) достаточно широко характеризует взаимоотношения между учёными, инженерами и их военными спонсорами во время Холодной войны. Военные бюджеты были велики, и спонсорам не нужно было в ручном режиме руководить исследованиями. Этого было достаточно, чтобы силы учёных и инженеров были направлены на одну, общую проблемную область. Если хотя бы часть результатов оказывалась полезной для военных целей, этого было вполне достаточно, поскольку количество потраченных денег не имело большой роли. Даже такую косвенную и неочевидную ценность, как развитие высокотехнологичной экономики (также известной как «оборонно-промышленная база»), можно считать полезным побочным результатом высоких расходов на исследования и разработки в рамках общей стратегии военных. Это не было спланировано.

Военные спонсоры, в свою очередь, полагались на учёных и инженеров в вопросах применения новых технологий. Для учёных грантовые заявки нередко были своего рода выдумкой — авторы заявок притворялись, что их интересуют военные вопросы. Спонсоры же относились к этим текстам довольно серьёзно. Это привело к странной (и часто умышленной) близорукости американских учёных и инженеров, которые сидели на диете из военных денег, но утверждали, что их исследования не имеют ничего общего с практическими военными задачами. Они могли быть правы на микро-уровне, но ошибались в отношении мезо-масштабного процесса, участниками которого стали.

История ARPANET как история взаимной настройки
Другой пример аналогичного процесса можно увидеть в случае ARPANET, сети, которая имеет два варианта истории. Версия, описанная выше, подразумевает, что ARPA хотели просто наладить связь между своими исследовательскими центрами и протестировать некоторые интересные технологические концепции. Важная часть этой легенды — роль анархически организованной группы, состоящей по преимуществу из аспирантов. Они создали протоколы для передачи сообщений внутри ARPANET.

Неиерархический процесс разработки «запроса комментариев» (RFC), в которых обсуждались эти протоколы, не имеет ничего общего с иерархической, управляемой техническими условиями процедурой, свойственной военным операциям. Действительно, как будто бы меритократическая, а на деле эгалитарная культура строителей протокола ARPANET стала частью либертарианской мифологии интернет-культуры[4]. Специалисты по компьютерным технологиям часто рассказывают именно эту версию истории ARPANET (Hafner, 1996; Norberg, O'Neill, 1996). Заметим, что это история микро-уровня, как в смысле времени, так и в смысле социальной организации. Ничтожный в смысле количества сотрудников персонал APRA продвигал ARPANET, но делал это как сторонник идеи (а не как военные бюрократы). Со своей стороны, учёные разрабатывали пакетную коммутацию исключительно для собственных целей и создали для этого свои неофициальные процедуры, такие как RFC[5]. В некоторых воспоминаниях есть узнаваемый радостный тон, ощущение, что ARPA стояла между компьютерными учёными и военными, позволяя исследователям делать то, что им хочется, скрываясь за дымовой завесой полезности для отвода глаз высокопоставленных лиц Пентагона.

На мезо-масштабе история создания ARPANET будет выглядеть иначе. С этой точки зрения, движущей силой проекта были американские военные ведомства, которые искали систему управления, способную выдержать попадание ракеты с ядерной боеголовкой (см. как один из примеров широко известную работу Sterling, 1993). Эта версия истории начинается в 1964 году с серии исследований RAND-corporation (Research and Development, американский центр стратегических разработок) в сфере военных коммуникаций (Paul Baran et al., 1964). Один из проектов RAND — сеть с коммутацией пакетов. Электронные сообщения должны были быть разделены на маленькие части, пакеты, и так, по частям, отправлены по сети тесно взаимосвязанных узлов (маршрутизаторов). Исходя из загрузки сети, каждый узел независимо определял бы маршрутизацию для каждого пакета. В крайнем случае пакеты могли пройти через сеть по разным маршрутам. На стороне адресата сообщение должно было быть собрано вновь.

Коммутация пакетов нужна была для того, чтобы уничтожение некоторых (или даже многих) узлов сети не помешало бы сообщению достичь адресата — в отличие от телефонной сети, работавшей по принципу коммутации каналов. В телефонной сети связь была бы прервана после разрушения любого узла. Таким образом, коммутация пакетов — продолжение ядерной стратегии с её высоким уровнем ожидаемых разрушений. В этой второй истории ARPANET исследования RAND напрямую включены в проект ARPANET. ARPA строили сеть с коммутацией пакетов для цифровой военной связи. Это была военная разработка — вне зависимости от того, что думали учёные.
Многоуровневое исследование истории ARPANET
Заманчиво попытаться сделать выбор между мезо-, макро- и микро- масштабами исследования, чтобы понять, какая версия этой истории верна. Социальный конструктивист обратился бы к микро-масштабу и сказал, что если мы смотрим на акторов, макро-масштаб не имеет значения. Исследователь модерности, наоборот, назвал бы «истинной» мезо-уровневую историю, а микро-масштаб — неактуальным или иллюзорным. С этой точки зрения история ARPANET была бы классическим примером модерна — большие силы и системы подавляют отдельных людей и спонтанно организованные группы. Специалисты по компьютерным технологиям и журналисты часто используют функциональный подход и макро-масштаб: так ARPANET становится одним из этапов непрерывного развития более совершенных и быстрых информационных инфраструктур

Концепция взаимной настройки позволяет нам перемещаться с одного масшаба на другой и признать правдивыми все три истории. На микро-уровне учёные редко задумывались о проблемах военных коммуникаций; у них были собственные мотивы выполнять свою работу. Однако на мезо-масштабе времени и социальной организации сеть военной связи с коммутацией пакетов была конкретной целью военных ведомств (Abbate, 1999). На недавней конференции некогда влиятельный представитель ARPA сказал мне: «Мы прекрасно понимали, что делали. Мы строили жизнеспособную систему управления для ядерной войны»[6]. И действительно, через несколько лет (и при серьёзной поддержке ARPA) сети с коммутацией пакетов стали повсеместно использоваться военными ведомствами (Norberg, O'Neill 1996).

На макро-уровне ARPANET оказывается в одном ряду с другими экспериментами по созданию компьютерных сетей; некоторые из них (например, сеть Дональда Дейвиса в Национальной физической лаборатории Великобритании образца 1967 года) имели другие цели (Abbate, 1999). Или в ином ряду — в большой истории информационных и коммуникационных инфраструктур (Rowland, 1997; Standage, 1998). На этом масштабе поддержкой военных можно объяснить не столько особенную структуру ARPANET, сколько скорость её роста в сравнении с другими сетями.

Последующая история интернета подтверждает все три эти истории.

На микро-уровне, как я писал выше, пользователи превратили интернет в средство коммуникации общего назначения. Хакеры, работавшие по преимуществу бесплатно и без чёткой цели, зато изобретательно, сыграли заметную роль в развитии интернета. Легенда об интернет-культуре как о либертарианской меритократии — «в интернете никто не знает, что вы собака[7]» — это отчасти легенда, а отчасти и правда. Своим ошеломляющим ростом после 1993 года Всемирная Паутина была обязана частным интересам как отдельно взятых людей, так и малых групп. Техническое обеспечение для создания веб-сайтов и поиска (гипертекстовый протокол передачи данных HTTP, браузеры Mosaic и Netscape и т.д.) было бесплатным и открытым. Моделью для HTTP стала Рабочая сетевая группа (Network Working Group), которая разрабатывала интернет-протоколы и управляла ими.

На мезо-масштабе цифровые системы управления с коммутацией пакетов получили широкое признание у военных — отчасти благодаря миссионерам из ARPA (Norberg, O'Neill, 1996; Reed et al., 1990; Van Atta et al., 1991). «Автоматическое поле боя», о котором говорил Уэстморленд, продолжают создавать и сегодня. На конференции Президентской Комиссии по защите критически важной инфраструктуры в Стэнфордском университете в 1997 году генерал ВВС заявил: «От создания круглосуточной системы слежения и переброски вооружений в любую точку планеты нас отделяет всего два года». Если взять другой мезо-масштаб, внедрение интернета в корпорациях и появление электронной коммерции, в особенности, порнографии — это главные причины превращения интернета из просто любопытной штуки в настоящую глобальную инфраструктуру[8].

На макро-уровне создание сетей можно рассматривать как ответ на проблему управления, как у Бенигера. Взрыв популярности интернета конца 1980х не случился бы, не будь другого фактора, не связанного с ARPANET — без распространения персональных компьютеров в мире бизнеса. Джин Роклин и Джеймс Кортада утверждали, что сначала отдельные сотрудники начали пользоваться настольными компьютерами, и только потом корпорации занялись их централизованным внедрением. Это привело к децентрализации данных и, следовательно, власти внутри корпораций. А объединение этих многочисленных машин в сеть было попыткой восстановить централизованное управление или хотя бы координацию (Cortada, 1996; Rochlin, 1997). До конца 1980-х большая часть корпоративных сетей строилась без расчёта на подключение к интернету. Тем не менее, их легко было подключить, поскольку обычно использовались одни и те же протоколы, и когда интернет начал набирать популярность, тысячи компьютеров можно было подключить почти мгновенно. Эта версия истории рассматривает подключённость и контроль как функциональные направления экономической системы в целом.

А ещё на макро-масштабе мы можем наблюдать фундаментальный переход, который часто связывают с концом модерности и приходом постмодернизма. Распределённая архитектура ARPANET, интернета и WWW, а также открытые процессы проектирования, ставшие их отличительной чертой, сделали возможными распределенные сети управления и власти — вместо централизованного управления, для нужд которого построили ARPANET.

Я уже упоминал, что интернет и другие компьютерные технологии сделали возможными «виртуальные инфраструктуры», которые можно создавать и разрушать посредством создания и разрушения каналов информации и управления (Edwards, 1998a). Эти виртуальные инфраструктуры являются основой того, что Кастельс (Castells, 1996) называет «сетевым обществом»: постмодернистский мир не «систем», а изменчивых созвездий акторов, имеющих самые разные масштабы и формы.
Заключение
В этой главе я постарался показать, что изучение инфраструктур на различных масштабах силы, времени и социальной организации дает разные картины того, как инфраструктуры развиваются и влияют на частную и социальную жизнь. Перспективы разных масштабов по-разному демонстрируют устойчивость «нововременной установки», которая разделяет природу, общество и технологию.

В исследованиях модерности технология — это основание для обобщённого «состояния» модерна (или постмодерна). То есть эти исследования смотрят на технологию на мезо-масштабе (Borgmann, 1984; Borgmann, 1992; Harvey, 1989). Такой анализ обычно работает с историческим масштабом времени, от десятилетий до столетий. Основными участниками развития инфраструктур оказываются крупные институты, типичная форма модерности. Инфраструктуры — большие, умножающие силу системы. Они соединяют людей и учреждения на больших масштабах пространства и времени. Поэтому инфраструктуры представляются образом модерности, то есть подчинения системам, бюрократиям, технике и всеобъемлющей власти. На мезо-уровне можно эмпирически наблюдать инерцию (momentum) инфраструктур. Это значит, что инфраструктуры не подконтрольны индивидам, группам и, возможно, любой форме социального действия, у них есть собственная власть. Инфраструктуры составляют рукотворную среду, отделяющую модерную жизнь от природы и конструирующую природу как товар, ресурс и объект романтической утопии. И усиливающую тем самым «нововременную установку».

Однако, на микро- и макро-масштабах видно другое.

Начнём c макро-масштаба. Сила — инфраструктуры и природа скорее пересекают друг друга, чем оказываются разделены. Инфраструктура создаёт системные уязвимости, а не отделяется от природы, и формирует отношения обмена между технологиями и природой посредством топлива и отходов — вплоть до антропогенного глобального изменения окружающей среды. Время и социальная организация — инфраструктуры это решения системных проблем потока для нужд промышленного капитализма: как производить, перевозить и продавать возрастающие объёмы товара и как управлять общей системой производства-дистрибуции-продажи (Хьюз мог бы назвать это максимизацией «коэффициента нагрузки» («loan factor»)). На этом масштабе структура и форма инфраструктур постоянно меняются. Отдельные технологии и системы менее важны, чем функции, которые они выполняют. Таким образом, инфраструктуры становятся постоянно меняющимся социальным ответом на проблемы материального производства, коммуникации, информации и управления, а не жёстким фоном для подавляющих технологий.

В микро-масштабной перспективе, то есть с точки зрения социального конструктивизма, особенно такого, который интересуется действиями пользователей, становится видно, что индивидуумы и небольшие, спонтанно появившиеся социальные группы формируют и меняют инфраструктуры, создавая собственную версию модерности. Они активно используют новые инфраструктуры. Время здесь тоже имеет значение — форма и функции инфраструктур смещаются и изменяются, хоть и по другим причинам, чем на макро-масштабе.

Если «быть модерным» – это «жить внутри взаимосвязанных инфраструктур», значит, одновременно это и «пребывать на пересечении различных масштабов силы, времени и социальной организации». Моя концепция «взаимной настройки» описывает один процесс, посредством которого акторы микро-уровня взаимодействуют с институтами мезо-уровня. Несомненно, другие такие процессы ждут своих исследователей. Что касается взаимодействия мезо- и макро- уровней, я придерживаюсь описания инфраструктур с точки зрения функций, а не технологий.

Этот многоуровневый эмпирический подход помогает увидеть проблемы с большинством концепций «модерности», поскольку эти концепции существуют в мезо-масштабной перспективе. Есть ли в самом деле одно состояние, которое можно описать как «модерное»? Или это современная форма идеализма, абстракция, которая соответствует реальности только в одном масштабе? Микроуровневые подходы, ориентированные на пользователя, предполагают, что власть и подчинение лишь частично описывают сложные (и активные) отношения акторов, технологий и институций. С другой стороны, макроуровневые подходы указывают на тенденцию к интеграции инфраструктур, чему способствуют и новые информационные технологии. Однако, эта интеграция ведёт, похоже, не только к укреплению модерной власти государств/корпораций, но и к децентрализованному, изменчивому «сетевому обществу», чьи постмодерные измерения только начинают быть видимыми.

Тогда, вероятно, «модерность» — в некоторой степени атрибут мезо-уровневого исследования, и противоядием может стать предложенный здесь многоуровневый подход.

Закончу «вполголоса», двумя важными отступлениями.

Во-первых, социально-конструктивистский подход, популярный нынче в STS, на практике неотличим от исследований на микро-масштабе (Misa, 1988; Misa, 1994). Такие исследования почти всегда обращаются к ранним фазам технологических изменений, когда технологии ещё новые, заметные и противоречивые. Именно тут действия отдельных людей и небольших групп наиболее важны. Например, вмешательство пользователя в проектирование сети тем менее значимо и эффективно, чем сильнее стандарты и чем больше инфраструктура. Классический аргумент социальных конструктивистов: если технология когда-то была противоречивой, она может стать такой снова. И/или что для поддержания любой технической системы нужны постоянные социальные усилия. Конструктивисты как правило скептически относятся к макромасштабным объяснениям, но иногда обращают внимание мезо-уровня.

Я считаю, что конструктивистские аргументы не только зависят от микро-масштаба, но и действуют благодаря редукции до микро-масштабов времени и социальной организации. звучит так себе, но это дословный перевод. к сожалению, в тексте есть три что ли места — вот таких, где не вполне понятно, что в точности хотел сказать поэт. их я перевожу дословно Это современная форма редукционизма, похожая на требование физиков объяснять все большие явления на микро-уровне атомов и молекул. Дело не в том, что конструктивистские объяснения ложны — конструктивисты внесли огромный вклад в наше понимание науки и техники и представляют собой полезную противоположность мезо-уровневой теории современности. Но, взятый отдельно от мезо- и макро-масштабов, конструктивизм предлагает близорукий взгляд на отношения между технологией, обществом и природой.

Во-вторых, мой многоуровневый подход даёт возможность сформулировать ещё одно соображение. Причиной популярности конструктивизма и микроуровневых методов в научном сообществе могут быть силы, действующиt на мезо- и макро-уровне, которые мы привыкли не замечать. После Второй Мировой войны число учёных выросло, и образовательные учреждения и дисциплины ответили на это возрастанием научной специализации. Так появились новые ниши (рабочие места и академические журналы). Эта специализация (состояние модерности?) заставляет учёных концентрироваться на всё более и более мелких отрезках времени и пространства. Историческая дисциплина, к примеру, требует таких тем (и архивных источников), что историк может надеяться овладеть ими лишь через несколько лет. Работая как правило в одиночку или в малых группах, историки слабо приспособлены к тому, чтобы изучать явления на этом масштабе. То же можно сказать о социологии, антропологии и других эмирических подходах к исследованию модерности. Современные исследователи привыкли относиться к масштабными эмпирическим исследованиям снисходительно — вероятно, потому, что они должны содержать ошибки в детализации, которая так важна.

Многоуровневое исследование требует огромной глубины знаний — большей, чем можно ожидать от большинства людей поодиночке. Социология и история знают мало примеров по-настоящему групповой работы, которая требует координации, согласования методов и разделения интеллектуальной работы. Может быть, слишком смело было бы надеяться, что наши дисциплины будут развиваться в таком направлении, особенно если учесть существующую систему вознаграждения в большинстве академических учреждений. Но если я прав в том, что многоуровневый подход является ключом к пониманию технологий и модерности, мы должны хотя бы попытаться.
[1] WWMCCS поступила на вооружение в 1972 году и в 1996 году была заменена Глобальной системой управления (Global Command Control System).
[2] Этот подход напоминает, конечно же, другие социологические попытки соотнести действующие лица и контексты самых разных размеров и способностей — диалектику структуры и субъекта действия у Гидденса (Giddens, 1979; Giddens, 1981) и акторно-сетевую теорию (Bijker, Law, 1992; Callon, Latour, 1981; Callon et al 1986; Latour, 1987). Мне нравится думать, что «взаимная ориентация» это более описательное и, следовательно, более полезное понятие.
[3] Так Эдвардс называет стратегию или даже этику ВВС США, которая состояла из: симпатии к силе и скорости удара, отвращения к оборонительным действиям и стремления использовать исключительно самолёты — прим. пер.
[4] Понятие «мифология» здесь используется в полном смысле, а не как противоположность настоящей, «правдивой» истории.
[5] Документ, содержащий технические спецификации и стандарты сети. Главной особенностью RFC была принципиальная открытость обсуждения. Предложения, которые не прошли первичный отбор в течение шести месяцев, попросту удаляли из базы. RFC используют до сих пор. — прим. пер.
[6] Я не буду называть автора этой реплики, поскольку она была произнесена в частной беседе. Скажу только, что трудно было бы найти более подходящего собеседника для этой темы.
[7] Так была подписана популярная карикатура в журнале «Нью-Йоркер» — одна собака, сидящая за компьютером, говорила эту фразу другой собаке.
[8] The Internet Index, vol. 24, в 1998 году 84% зарегистрированных доменов были в зоне .com. Эта цифра, вероятно, представляет сильно завышенную оценку числа коммерческих веб-сайтов, т.к. многие доменные имена зарегистрированы спекулянтами в надежде на последующую продажу (или корпорациями, пытающимися оставить их за собой) и уже не поддерживаются (или вообще никогда не поддерживались). Тем не менее, интернет в конце 1990-х годов использовали в немалой степени для коммерческих/экономических дел.
Термин впервые введен самим Латуром для обозначения политики австралийского правительства, игнорирующего климатические проблемы в угоду экономическому развитию страны.