Глобальные и мировые города: некартографический взгляд
Перевод статьи Дженнифер Робинсон
Автор перевода: Денис Шалагинов
Редактор перевода: Наталия Волкова
Оригинальный текст: Jeniffer Robinson Global and World Cities: A View from off the Map // International Journal of Urban and Regional Research. — Vol. 26, 3. — 2002. — P. 531−554.
Публикация: 06/04/19
Журнал DOXA продолжает совместный проект перевода академических текстов с Лабораторией социальных наук SSL. Цель наших партнёров — поддержка молодых исследователей и организация образовательных и исследовательских программ.

В 2018 году SSL открыла стипендиальную программу Oxford Russia Fellowship для 10 молодых учёных из России. Мы попросили стипендиатов отобрать тексты по актуальным вопросам социального и гуманитарного знания, прежде не переводившиеся на русский язык.

Очередной материал в рамках проекта — перевод статьи географа Дженнифер Робинсон, о котором расскажет Мария Гунько, стипендиат ORF.
Инициатива реализуется при поддержке Оксфордского Российского Фонда.

Здесь можно подписаться на аккаунты SSL Вконтакте и в Facebook.

В литературе по городским исследованиям за редким исключением рассматриваются крупные и крупнейшие города Глобального Севера. Масштабность и значительность происходящих в них процессов определяет и ключевые темы современных городских исследований — эпохальные изменения городской формы, глобализация, цифровизация, формирование городов-регионов и городских сетей и т.д. Но исключительное внимание к этим вопросам снижает способность данных теорий к обобщению. Мир городов характеризуется наличием неоднородных контекстов развития, каждый из которых накладывает свои особенности. Как малые города не являются масштабированными копиями более крупных, так и города Глобального Юга нельзя редуцировать к «развивающимся по стопам Северных аналогов». То, что кажется на первый взгляд схожими процессами, может иметь совершенно разную природу.

Статья Дженнифер Робинсон «Global and World cities: a view from off the map» впервые поднимает вопрос о необходимости более космополитичного и инклюзивного подхода в городских исследованиях. Она призывает не только к пристальному изучению траекторий развития городов из разных стран мира, но и к признанию опыта урбанизации за пределами Глобального Севера самоценным для построения теоретических концепций. Статья 2002 года легла в основу уже классической книги Робинсон «Ordinary cities: between modernity and development» (2006 г.). Она вдохновила целый ряд последующих изысканий и дискуссий о необходимости мыслить вне рамок традиционных векторов «север-юг» / «запад-восток», а также разделять большие и малые города как равнозначные объекты анализа в сравнительных и постколониальных городских исследованиях. Эта статья, как и последующие работы Робинсон обязательны к прочтению для исследователей российских городов. Заложенный в них подход позволяет рассматривать опыт городов после социализма не просто как дополнение к имеющимся теориям, а как источник для разработки новых.

Мария Гунько
Научный сотрудник Института географии РАН, стипендиат программы Oxford Russia Fellowship
~
В мире существует целый ряд городов, которые не нанесены на интеллектуальные карты, отображающие рост и упадок глобальных и мировых городов [1]. Они не попадают ни в одну из этих [глобальных и мировых] категорий и, вероятно, никогда не попадут, но многие местные управленцы хотели бы, чтобы это произошло. Вместо этого некоторые из этих городов интерпретируются через призму девелопментализма – подхода, который в широком смысле понимает эти места как лишенные городских качеств (city-ness) и ориентируется на развитие их способностей к управлению, предоставлению услуг и повышению продуктивности.

Я утверждаю, что негативное влияние таких городских теорий на мир отчасти является следствием географического разделения урбанистических исследований между теорией городов, широко ориентированной на Запад, и девелопменталистскими исследованиями, сосредоточенными на тех местах, которые когда-то были названы «городами третьего мира». Это разделение могло бы быть всего лишь невинным признанием различия (Szelenyi, 1996). Однако, помимо ценностного исторического значения этих категориальных соотнесений, настойчивое согласование дуализма «теория»/«развитие» с разделением «Запад»/«третий мир» в урбанистике предполагает нечто иное [2]. Одним из последствий взаимоналожения этих дуализмов является то, что описания городского состояния (city-ness) начинают базироваться на (как правило, не устанавливаемых) опытных данных сравнительно небольшой группы (в основном западных) городов, а города за пределами Запада оцениваются с точки зрения этого предзаданного стандарта (мирового) городского состояния, или городского экономического динамизма. В данной статье исследуется степень, в которой наиболее актуальные глобальные и мировые подходы к исследованию городов, не без энтузиазма отслеживая транснациональные процессы, воспроизводят, тем не менее, это давнее разделение в рамках урбанистики.

Чтобы предложить более космополитический подход к урбанистическим исследованиям, я, в частности, хочу проследить некоторые пути сквозь укоренившееся разделение между теорией и развитием. Я делаю это, размышляя о некоторых популярных урбанистических подходах с позиции, отделяющей города от их места на карте. Конечно, интересующие меня города наиболее ярко представлены на карте широкого спектра разнообразных глобальных политических, экономических и культурных связей, но это часто игнорируется и, очевидно, никогда не рассматривается в рамках этих теоретических подходов. Необходимо разработать (или поспособствовать разработке) альтернативной урбанистической теории, которая отражает опытные данные гораздо более широкого перечня городов. Это позволит оторваться от узкого взгляда (все еще) отчасти империалистического урбанистического подхода, который укрепляется вычурным экономизмом в отношении глобальных и мировых городов (Smith, 2001). Элементы урбанистики скованы очевидным успехом и динамизмом некоторых модных секторов мировой экономики, несмотря на (и, вероятно, из-за) их географически ограниченные преимущества и самые неприглядные последствия. Эти исследования продемонстрировали свою ценность и глубокие озарения применительно к той ограниченной части мира и тем экономическим процессам, которые составляют предмет их изучения. И все же я предлагаю сделать так, чтобы эти озарения могли быть включены в более широкий и менее амбициозный подход к городам по всему миру, некатегориальный и более инклюзивный способ исследования, учитывающий опытное разнообразие, характерное для обычных городов.

Изучив некоторые следствия подходов к глобальным и мировым городам с некартографической точки зрения, я обращаю внимание на ряд альтернативных подходов к различным городам. Выходя за рамки сравнительных исследований (которые являются хорошей отправной точкой), я утверждаю, что недавние попытки предложить описание «обычных городов» (Amin and Graham, 1997) также открывают все еще не распознанную возможность развития более космополитического способа исследования городского состояния (cityness). Под этим я подразумеваю скорее развитие идеи Джеймса Клиффорда (1997) о «несходных космополитизмах», нежели универсализирующий и гомогенизирующий космополитический импульс (см. Cheah and Robbins, 1998). Интерес Клиффорда связан с делокализацией профессиональной антропологии, отчасти посредством настойчивого утверждения, что культуры не (только) локализованы и что этнография, ориентированная на деревенские общины, является ограниченным и сбивающим с толку исследовательским инструментом (см. также Gupta and Ferguson, 1999). Связи и путешествия за пределы локального являются давними и конститутивными для локальных культур по всему миру: это соображение значимо для любого урбаниста (Smith, 2001). Но, что важно для этой статьи, он [Клиффорд] также пытается подтолкнуть антропологов к тому, чтобы принять во внимание траектории собственных практик и анализов. Урбанистам также может быть полезно осмыслить контраст между ограниченными пространствами своих теорий – географией урбанистики – и различными космополитизмами городов, о которых они пишут.

Тем самым меня в первую очередь заботит неустранимость раскола между подходами к описанию городов в странах, которые были обозначены как «третий мир», и в государствах «Запада». Проще говоря, разделение имеет место между теми городами, что попадают в рубрику «девелопментализма» ([еще] не городами [3]), и городами, которые осмысляются с целью производства (не/локализованной) теории. Мой аргумент состоит в том, что урбанистика базируется в первую очередь на исторических и опытных данных западных городов – во многом так же, как, по Чакрабарти (2000), теории и категории исторического исследования укоренены как в западном опыте, так и в его интеллектуальных традициях. Как и он, я хочу предположить, что реструктуризация ландшафта, в рамках которого различные типы городов осмысляются в урбанистике, могла бы углубить понимание городов повсюду. Многие авторы, пишущие о тех городах, что расположены за пределами «Запада», продолжают сетовать на то, что урбанистическая «теория» обладает ограниченной ценностью – восклицая, что «западные теории урбанизации не работают (not relevant) здесь» – в Каире, на Филиппинах, в Малайзии или Джакарте (например, Kelly, 1999; McGee, 1995; Dick and Rimmer, 1998; Stewart, 1999). Этим, по-видимому, подразумевается, что города там «другие», что они принадлежат к иной категории. Кроме того, это может подтвердить мою точку зрения, которая состоит в том, что существующая «теория» локализована повсюду – она не развита исходя из опытных данных и траекторий [конкретных] городов [4]. С этой точки становится ясно, что урбанистика предполагает географию, которую необходимо учитывать.

Это наблюдение не ново. В 1990-м году Энтони Кинг писал:
Вопрос заключается в том, можно ли понять действительное развитие Лондона или Манчестера без отсылки к Индии, Африке или Латинской Америке чуть лучше, чем развитие Кингстона (Ямайка) или Бомбея поддается пониманию без отсылки к первым [Лондону или Манчестеру]. Тем не менее, реальное разграничение в исследовательской сфере, как и идеологические подпорки, благодаря которым оно сохраняется, убеждают нас в том, что истории городов «первого», «второго» и «третьего» мира по-прежнему аккуратно разделены (King,1990: 78).
На его взгляд – с которым я согласна, – урбанистика на глубинном уровне расколота. Мой тезис в том, что это ограничивает жизнеспособность (и определенно сужает область охвата) урбанистической теории, а также – что, вероятно, важнее, – имеет некоторые последствия в сфере городской политики, и эти последствия нам следует принять во внимание. Работы Энтони Кинга (1990; 1995) вкупе с растущим интересом к глобализации и постколониализму приводят к частичному устранению этого раскола, в первую очередь в среде историков и более культурно-ориентированных урбанистов (см. в первую очередь Rabinow, 1989; Jacobs, 1996; Ross, 1996; Driver and Gilbert, 1998).

Весьма обнадеживает, что спустя примерно десятилетие с тех пор, как Кинг сделал это наблюдение, в урбанистике наблюдается консолидация значительного интереса к «мировым городам» и к «глобальным городам», который ориентирован на понимание положения и функционирования городов в мировой экономике. Таким образом, ситуация может показаться куда более благоприятной, чем когда-либо прежде, для интеграции урбанистических исследований по ту сторону давних разделений Запада и третьего мира. Аналитический фокус на транснациональной глобальной экономике мог бы стать залогом того, что принятие классификаций городов (западных, третьего мира, африканских, азиатских, социалистических и т. д.) как чего-то само собой разумеющегося лишится всякого значения. Фактически, это заявление сделано ключевыми защитниками подобных подходов (Sassen, 2001; Taylor, 2001). Вероятно, фокус урбанистики мог бы сместиться, чтобы охватить разнообразие урбанистического опыта и городов в рамках мировой экономики. Может ли это послужить основанием для более «космополитического» подхода к городам, чем тот, что, будучи расколотым, опирается на частичные и ограниченные области земного шара, а также на предельно несходные совокупности интересов или предметов?
Обращение к этому вопросу, в свою очередь, осуществляется в статье посредством рассмотрения мировых и глобальных городских подходов, девелопменталистских подходов, которые на сегодняшний день задают рамку для подавляющей части текстов о городах в более бедных странах, и появляющихся подходов к транснациональным и «обычным» городам. Аргумент состоит в том, что, несмотря на содержащийся в этих подходах большой потенциал для расширения понимания городов и сценариев их будущего, все еще необходимо проделать значительную работу для создания космополитической, постколониальной урбанистики. Более того, ставки значительно выше, чем аналитическая корректность и теоретическая проницательность. Нехватка альтернативных словарей и подходов на данный момент серьезно ограничивает воображение возможных городских будущих. Специфическая форма этого ограничения особенно усложняет мобилизацию творческих способов обратиться к положению бедных и маргинализованных людей по всему миру.

Глобальные и мировые города

В первом приближении к исследованию мировых городов можно сделать три вывода:

1. Мировые города артикулируют региональные, национальные и интернациональные экономики в глобальную экономику. Они служат организующими узлами глобальной экономической системы.

2. Мировые города могут быть организованы иерархически, в примерном соответствии с имеющейся у них в распоряжении экономической властью – конкуренция между мировыми городами и влияние внешних потрясений формируют судьбы мировых городов и задают их положение в иерархии. В рамках этой иерархии города могут подниматься и опускаться, и их позиция определяется относительным балансом глобального, национального и регионального влияния.

3. Многие группы людей исключены из пространства глобального капитализма и, тем самым, из сферы мировых городов: они оказываются «экономически нерелевантными» (Knox, 1995: 41).

В своем отчете о городах по всему миру Кинг провокационно отметил, что «все города сегодня являются "мировыми городами"» (1990a: 82). К сожалению, исследовательская деятельность и написание текстов под рубрикой подхода к мировым городам, или гипотезы о них, в целом не опираются на это наблюдение. В урбанистике, скорее, в ходе рассмотрения динамики мировой экономики применительно к городам структурный анализ небольшого диапазона экономических процессов с определенным «глобальным» охватом имеет тенденцию вытеснять внимательное отношение к положению и влиянию индивидуальных городов (King, 1995) и разнообразию более широких связей, которые их формируют (Allen et al., 1999). Несмотря на то, что статус в иерархии мировых городов традиционно основан на ряде критериев, включая национальное положение, местонахождение государства, а также межгосударственные учреждения и культурные функции, основополагающую роль здесь играет экономика – по замечанию Фридмана (1986: 317), «экономическая переменная, похоже, играет решающую роль в любых попытках объяснения». Это стало еще более очевидным в литературе, посвященной мировым городам, особенно постольку, поскольку подход напрямую связан с мир-системной теорией, а также потому, что недавние исследования сфокусировались на идентификации транснациональных связей в сфере бизнеса, которые определяют высший ранг мировых городов, обозначенных как «глобальные» (Beaverstock et al., 1999; Sassen, 2001).

С точки зрения мир-системной теории, страны занимают место в мировой экономической иерархии и по возможности прокладывают себе путь вверх по категориям (ядро, периферия, полупериферия), встроенным в подход к мировой экономике. Следуя этой линии, подход к мировым городам предполагает, что они [города] занимают схожие места и обладают схожей способностью подниматься или опускаться в ранге. Осуществляемое в мир-системной теории соотнесение стран с категориями ядра, периферии и полупериферии переносится, таким образом, в урбанистический анализ и накладывается – пусть и с несколько иной географией, – на все еще применяющийся в сфере городских исследований, но уже устаревший словарь категорий (таких как первый/третий мир).

В своей рецензии на «Исследование мирового города – за 10 лет» Джон Фридман спрашивает, является ли гипотеза о мировых городах «эвристичной, [является ли она] способом задавать вопросы о городах в целом или же утверждением о классе конкретных – мировых – городов, которые в силу специфических характеристик отделены от других урбанистических агломераций?» (1995: 22). Он предполагает, что она – и то, и другое; но имеет место тенденция к классификации городов в иерархии, где «мировые города» занимают место на вершине древа влияния. Этот «рейтинговый» подход сформировал способы, которыми города по всему миру репрезентируются – или вовсе не репрезентируются – в литературе о мировых городах. С головокружительных высот составителей графиков определенные значимые города идентифицируются, маркируются, обрабатываются и помещаются в иерархию, при этом уделяется мало внимания характерному для города опытному разнообразию или даже имеющейся литературе, посвященной этому месту. Связанная с этим опасность заключается в том, что устаревшие, неподходящие или ненадежные данные (Short et al., 1996; также см. Beaverstock et al., 2000) и, возможно, нехватка знакомства с некоторыми рассмотренными регионами может привести к созданию карт, которые просто-напросто будут неточны. Эти образы мировых (важных) городов используются снова и снова, чтобы проиллюстрировать перспективу теоретиков мировых городов. Подталкивая анализ к тому, чтобы сделать акцент на более ограниченном спектре транснациональных деловых связей, характерных для глобальных городов, Питер Тейлор (2000: 14) с неодобрением указывает на «широко распространенные отчеты о… прелиминарной таксономии» мировых городов. Впрочем, в исправленных версиях, основанных на более ограниченном наборе критериев (связанность с глобализацией западных фирм-производителей услуг), представлены удивительно похожие выводы и карты.

Как в более широком, так и в более узком экономическом подходе к идентификации мировых городов, взгляд на городской мир появляется там, где миллионы людей и сотни городов сбрасываются с карты многих урбанистических исследований, чтобы обслуживать одно частное и весьма ограниченное представление о значимости и (не)релевантности для определенных секторов глобальной экономики. Вероятно, важнее то, что эта методология раскрывает аналитическое напряжение между оценкой характеристик и потенциалом городов на основе процессов, становящихся значимыми, если рассматривать их внутри разнообразных динамических социальных и экономических миров (которые, разумеется, всегда простираются за пределы физической границы города), или на основе критериев, определяемых внешним теоретическим конструктом мира или глобальной экономики (см. также Varsanyi, 2000). Это – в самом сердце способа, которым подход к мировым городам может ограничить фантазии о будущем городов, к чему я вернусь ниже.

Таким образом, с момента, когда была написана рецензия Фридмана, изучение мировых городов продвинулось вперед и – под большим влиянием работы «Глобальный город» Саскии Сассен (1991; 2001) – сфокусировалось на эмпирическом исследовании транснациональных деловых и финансовых сетей (напр., Beaverstock et al., 1999; Morshidi, 2000). Однако, несмотря на стремление сделать акцент на связях, а не свойствах (Beaverstock et al., 2000), а в самых недавних работах – предложить более глобальную панораму сетей некомандных центров (Taylor et al., 2001) [5], все еще есть ограниченный спектр городов, которые в конечном счете оказываются классифицированными и нанесенными на диаграммы и графики; им присваивают место в априорных аналитических иерархиях.

В рамках своего значимого вклада в аргумент о мировых городах Саския Сассен (1991; 1994) ввела термин «глобальные города», чтобы схватить то, что, как она полагает, является отличительной чертой нынешней (начиная с 1980-х) фазы мировой экономики: глобальная организация и все более транснациональная структура ключевых элементов глобальной экономики. Ее ключевой тезис состоит в том, что пространственно рассредоточенная глобальная экономика требует локальной и интегрированной организации, которая, на ее [Сассен] взгляд, осуществляется в глобальных городах. Хотя штаб-квартиры многих транснациональных компаний больше не располагаются в центральных районах этих крупных городов, там остались либо решили обосноваться специализированные фирмы, на которые они [компании] полагаются в плане производства возможностей и инноваций, необходимых для командования и контроля над глобальными операциями. Более того, функциональными центрами являются уже не крупные транснациональные корпорации, а маленькие части нескольких основных городов, которые, как она полагает, играют роль хозяев, обеспечивая эффективное функционирование благодаря сближению растущего числа фирм-производителей и тех [фирм], что занимаются оказанием деловых услуг (Sassen, 2001). Схожий аргумент касательно совместного размещения фирм, занимающихся финансами и инвестициями, состоит в том, что эти передовые виды деятельности осуществляются в нескольких крупных городах. Совместное размещение выгодно обеим группам фирм, поскольку оно облегчает непосредственное взаимодействие и возникновение доверия среди потенциальных партнеров, что имеет решающее значение с точки зрения стимулирования инноваций и преодоления рисков, сложности и спекулятивного характера многих из этих видов деятельности (Sassen, 1994: 84). Несмотря на большое количество критики эмпирической основы для заявлений о том, что «глобальные города» значительно отличаются от прочих крупных центров (Abu-Lughod, 1995; Short et al., 1996; Storper, 1997; Smith, 2001), глобальный городской подход делает сильный аналитический акцент на процессе. Категория глобального города, определяемая в ходе этого анализа, основана, однако, на небольшом наборе видов экономической деятельности, которые осуществляются лишь в небольшой части этих городов. Они могут составлять наиболее динамичные секторы экономики этих городов, но представленные Сассен данные о снижении коэффициента местоположения этих видов деятельности в 1990-х (напр., 2001: 134-135) свидетельствуют о том, что резкий концентрированный рост в этом секторе может столь же внезапно завершиться. И чтобы рассмотреть эти секторы в перспективе, например, в Лондоне, где транснациональные финансовые и деловые службы наиболее динамичны и высоко концентрированы, Лондонское агентство развития (London Development Agency) предполагает, что «около 70% рабочих мест (в Лондоне) сосредоточено в фирмах, чей главный рынок – скорее национальный, нежели интернациональный» (LDA, 2000: 18).

Дискурсивная эффективность гипотезы о глобальном городе зависит от содержательной идентификации «глобального города» – категории городов, которые объявляются влиятельными с точки зрения глобальной экономики [6]. В силу зеркального отображения акцента мировых городов на ограниченном спектре видов экономической активности с определенным глобальным охватом, как, впрочем, и классификационного императива, глобальный городской подход имеет аналогичный эффект – вычеркивает большинство городов из своего поля зрения. Если бы «глобальный город» был обозначен как еще один пример «промышленного» района (вероятно, здесь скорее следует говорить о новых индустриальных зонах транснационального менеджмента и контроля), он не привлек бы к себе такого внимания. Но положительный аспект в том, что некоторых последствий для городов в более бедных частях мира удалось бы избежать.

«Заполняя пробелы» [7]: за пределами карты мировых городов

Согласно Сассен, функциональные центры командования и контроля в сфере мировой экономики также размещаются в некоторых прежде периферийных городах, которые координируют как глобальные инвестиции, так и региональные финансовые и деловые службы. По ее мнению, это означает появление новой периферийной географии – избранной группе городов, некоторые из которых находятся в более бедных странах, теперь приписываются «функции глобального города», хотя они и не соответствуют первому порядку глобальных городов. Она упоминает Торонто, Сан-Паулу, Мехико Сити, Майами и Сидней. Это означает нечто вроде «конца третьего мира» (Harris, 1986) как категории в урбанистических исследованиях. Тем не менее Сассен признает, что ее подход «не способен учесть случаи многих городов, которые, возможно, не испытали на себе влияния ни одного из этих изменений» (1994: 7).

Несмотря на это Сассен присоединяется к другим в наделении существенных областей земного шара характеристикой структурной нерелевантности: «значительные части Африки и Латинской Америки оказались вырванными из доселе прочных связей с мировыми рынками продуктов и сырья» (ibid.: 27); и: «наряду с этими новыми глобальными и региональными иерархиями городов существует огромная территория, которая стала еще более периферийной, еще более исключенной из основных экономических процессов, которые стимулируют экономический рост в новой глобальной экономике» (ibid.: 4). Нокс заходит еще дальше, предполагая, что «периферийные мегаполисы будут жить не лучше, чем кататонические аграрные общества, которые подпитывают их (демографический) рост; те и другие решительно и безвозвратно перейдут в "медленный" экономический часовой пояс» (1995: 15).

Очевидно, существуют важные пути влияния меняющейся географии международной экономики на города в более бедных странах. Как предполагает Сассен (1994: 83), область «развивающихся» стран как мест, в которые инвестируют западные банки, резко сократилась с тех пор, как нефтяные излишки 1970-х были утилизированы с помощью бедных стран; Латинская Америка была заменена Юго-Восточной Азией как высшей точкой назначения для осуществляемых «высокоразвитыми странами» инвестиций в промышленность; и многие бедные страны сегодня являются чистыми экспортерами капитала (ibid.: 63). Тем не менее, в рамках этого подхода международные финансовые центры многих стран выполняют важные «шлюзовые функции» для финансовых потоков и глобальных деловых служб (ibid.: 173). Я, разумеется, осознаю, что работа глобальных и более недавних мировых городов сфокусирована на ограниченном перечне видов экономической деятельности, которые принимают все более транснациональную форму и в которых сравнительно небольшое число городов может надеяться принять участие. Но вызывает беспокойство сам прыжок от очень ограниченного и ясно определенного экономического анализа к заявлениям касательно успеха и власти в этих немногочисленных городах, их общей категоризации исходя из этого ограниченного базиса и подразумеваемой более широкой структурной нерелевантности всех остальных городов. Эти теоретические заявления и классификационные решения одновременно неточны и вредны для судеб городов, описанных «некартографически» (off the map).
«Конец третьего мира» – это, вероятно, точная оценка изменений, произошедших за последние три-четыре десятилетия в местах вроде Гонконга, Сингапура, Тайваня, Южной Кореи и даже Малайзии, и появление этих городов-государств или крупных урбанистических центров в реестрах глобальных городов первого и второго порядка отражает это. Но в тех частях света, где глобальные города не были идентифицированы – в «пробелах» подходов к глобальным и мировым городам, – опыт многих стран и городов куда менее равномерен, чем предполагается процитированными выше аналитиками. Для многих 1980-е и 1990-е были долгими десятилетиями малого роста и растущего неравенства. Неточно, однако, карикатурно изображать даже самые бедные регионы как исключенные из глобальной экономики или обреченные на пребывание в ее медленной зоне. Африка, зачастую описываемая в этих обширных глобальных анализах, имеет весьма неравномерные показатели роста. Как отмечается в Докладе о развитии Африки (2000: 1):
Хотя континент в целом отстает от других регионов, некоторые страны добились замечательных экономических показателей – даже по мировым стандартам. <…> В результате обнадеживающего развития в 12 странах рост реального ВВП оценивается в 5%, тогда как почти в 30 странах наблюдается положительный рост реального ВВП на душу населения.
Трудно не согласиться с тем, что некоторые страны и города утратили многие торговые и инвестиционные связи, которые были характерны для более ранней эпохи глобальных экономических отношений. Например, в такой стране, как Замбия, которая в настоящее время является одним из государств с самой крупной задолженностью в мире и, безусловно, одним из беднейших, стоимость основного экспорта – меди – резко упала на мировом рынке с 1970-х. Ее [Замбии] позиция в рамках старого международного разделения труда больше не является конкурентоспособной, и ей еще предстоит найти эффективный маршрут к будущему экономическому росту (Young, 1988; Bonnick, 1997). В пути она пострадала от последствий одной из самых безжалостных программ структурной перестройки Всемирного банка/МВФ (Young, 1988; Clark, 1989). Однако Замбия – также одна из самых урбанизированных стран на Африканском континенте, и ее столица, Лусака, является свидетельством модернистских мечтаний как бывших колониальных держав, так и правительства после обретения независимости (Hansen, 1997). Сегодня, когда более 70% населения Лусаки зависит от доходов от неформального сектора (известно, что правительственные бюрократы зарабатывают меньше, чем некоторые уличные торговцы: Moser and Holland, 1997), некогда светлое экономическое и социальное будущее этого города должно ощущаться как мечта – пусть и та, что временно была очень реальной для многих людей (Ferguson, 1999).

Лусака, безусловно, не является участником «основных экономических процессов, которые подпитывают экономический рост в новой глобальной экономике» (Sassen, 1994: 198). Но медь, как и сельскохозяйственные товары, по-прежнему экспортируется, и несмотря на огромную нехватку иностранной валюты (а иногда – из-за этой нехватки), все виды сообщений и связей с мировой экономикой сохраняются. От Всемирного банка до учреждений по оказанию помощи, международных политических организаций и торговли подержанной одеждой и другими товарами и услугами – Лусака по-прежнему формируется и воспроизводится через свои отношения с другими частями страны, другими городами и другими частями региона и мира (например, Hansen, 1994; 1997). Город продолжает выполнять функции национального и регионального центра в отношении политических и финансовых услуг, играя роль важного рынка (а иногда и производственной площадки) товаров и услуг со всей страны и мира.

Одно дело, впрочем, согласиться с тем, что глобальные связи меняются, некоторые из них исчезают и что качество этих связей определяется отношениями власти, неравенством и нищетой (см., например, Halfani, 1996). Совсем другое – предположить, что бедные города и страны не имеют отношения к глобальной экономике. Увиденная с точки зрения этих – предположительно «некартографических» (off the map) – мест, глобальная экономика имеет огромное значение в формировании сценариев будущего и судеб городов по всему миру. Для многих бедных, «структурно нерелевантных» городов значение потоков идей, практик и ресурсов, устремленных за пределы и внутрь соответствующих городов по всему миру, резко контрастирует с заявлениями о нерелевантности; как пишет Шаткин (1998: 381) о Пномпене: «Для достижения надлежащего понимания процесса урбанизации в НРС необходимо изучить пути взаимодействия стран с глобальной экономикой, а также социальное, культурное и историческое наследие, которое каждая страна сохраняет в эпоху глобализации». Это историческое наследие, как явствует из его [Шаткина] отчета, само по себе является продуктом более ранних «глобальных» столкновений, которые продолжают живо влиять на формирование глобального значения места в настоящем.

И, проводя более полемическую линию, [скажем, что] минеральные ресурсы, имеющие решающее значение для глобальной экономики, берутся из некоторых беднейших стран мира (поскольку, например, мобильные телефоны зависят от минерала, обнаруженного лишь в Заире/ДРК), где финансисты и транснациональные фирмы ведут переговоры с военными баронами, коррумпированными правительствами и местными армиями, чтобы сохранить прибыль, производство и экспорт (Mbembe, 2001). Расширение аналитической рамки может поспособствовать приданию более критического значения литературе о глобальных и мировых городах. Более того, именно за счет избегания «рискованных» инвестиций (и вместо этого применения чрезвычайно эксплуататорских и насильственных форм добычи) в беднейших странах и городах мира западный финансовый «способ производства» может стремиться к обеспечению стабильного дохода акционеров, которые поддерживают постфордистские экономики, основанные на финансах (Boyer, 2000). В той мере, в какой эти места отсутствуют в данном аспекте глобальной экономики, они вполне способны играть центральную роль для ее поддержания.

Если взглянуть на гипотезу о мировом городе в более позитивном ключе, то [следует отметить, что] несводимая к карте (мировых городов), она – в своих изначальных версиях – предлагает ряд критериев для оценки роли и функций различных городов – вне зависимости от того, являются ли они центрами власти и принятия решений в регистрах экономической, культурной и политической информации (Friedmann and Goetz, 1982; Friedmann, 1986; see, for example, Simon, 1995; Hill and Kim, 2000; Kelly, 2000; Tyner, 2000; Olds and Yeung, 2002). Это означает, что с помощью такого подхода можно выявить отличительную роль весьма широкого перечня городов. Точно так же пространственный охват влияния города может варьироваться, и есть возможность подумать о городах, чье основное влияние больше связано с их внутренними районами и нацией, чем с глобальной экономикой. Гораздо большее число городов может рассматриваться в качестве важных провинциальных центров, политических либо символических центров или, возможно, в качестве важных транспортных и производственных узлов национальной и региональной экономики. Защита от экономического редукционизма и выход за пределы ограничений глобального масштаба транснациональной деятельности обеспечили бы меньшую эксклюзивность перечня городов, представляющих интерес для теоретиков мировых городов (Varsanyi, 2000).

Но есть еще и заявление Кинга о том, что «все города являются мировыми», и его [заявление] нужно рассмотреть. Как и тот факт, что литература о мировых городах, даже в самом нюансированном виде, продолжает определять некоторые города [как пребывающие] вне игры, «исключенные из глобального капитализма» и, следовательно, не имеющие отношения к теоретическим рефлексиям. Авторы, писавшие о городах в Африке, например, задавшись вопросом о наличии мировых городов в этом регионе, пришли к печальному выводу, что на континенте их нет, хотя и указали на Каир и Йоханнесбург [8] как потенциальные [мировые города] (Rakodi, 1997). Исследователи других периферийных стран, таких как Латинская Америка, задаются вопросом о полезности используемых категорий в «анализе происходящего» (Gilbert, 1998: 174), ведь они имеют мало отношения к местам в Южной Азии или на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Как пишет Стэнли (2001: 8), «города в этом регионе не нанесены на карту мира».

Если категория мирового города неприменима к широкому кругу городов (Simon,1995), существуют ли другие способы мобилизации гипотезы о мировом городе в этих «нерелевантных» городах? Более пристальное внимание к процессу, а не категориям, может навести на мысль о том, как «глобальные» экономические процессы влияют на все города – в формулировке Маркузе и Ван Кемпена, это ведет к фокусировке на «глобализирующихся городах, поскольку глобализация… это процесс, который затрагивает все города мира – пусть в разной степени и разными способами, – а не только те, что находятся на вершине глобальной иерархии» (2000: xvii). Эта формулировка, впрочем, все еще оставляет место для энтузиазма по поводу иерархий и категорий, а также сохраняет акцент на экономической деятельности с «глобальным» охватом, но она, по крайней мере, определяет исследовательскую повестку, применимую к более широкому перечню городов.

И, вероятно, самое главное, но редко упоминаемое: специфическая «глобальная экономика», используемая в качестве основы для определения как места в иерархии, так и релевантных социально-экономических процессов, является лишь одной из многих форм глобальных и транснациональных экономических связей [9]. Критерии глобальной значимости могли бы выглядеть совершенно иначе, если бы картографы переместились и осуществили обзор значительных транснациональных сетей в таких местах, как Джакарта или Куала-Лумпур, где связи с исламскими формами глобальной экономической и политической активности могли бы привести к совершенно иному списку влиятельных городов (Allen, 1999; Firman, 1999; см. также White, 1998 об этноцентризме этих подходов). Аналогичным образом, транснациональная деятельность таких учреждений, как Всемирный банк и МВФ, которые управляют циркуляцией знаний и дисциплинирующей властью, направленной на возвращение старого банка и сохранение двусторонней и многосторонней задолженности беднейших стран мира (долга, который, следует отметить, эти учреждения на более раннем этапе рекомендовали бедным странам), позволила бы нарисовать еще один важнейший график глобальных финансовых и экономических связей, формирующих (или разрушающих) жизнь городов.

Несмотря на свой вклад в анализ мировой экономики и транснациональных экономических процессов – и в некотором роде благодаря ему – подход к мировым городам продолжает рассматривать города через призму категорий и наделять Запад привилегированным статусом источника экономического динамизма и глобализации. В этом смысле он сохраняет родство с тем подходом в урбанистике, который разделил область городов в соответствии с предзаданными критериями – такими как западный или относящийся к третьему миру. Теоретики мирового города также вводят в оборот эти старые категории, даже когда пытаются показать, что мир устроен сложнее. Нокс, например, пишет, что «подобно тому, как мы можем распознать качества мирового города в региональном метрополисе, мы способны увидеть свойства третьего мира в мировых городах» (1995: 15). Категория мирового города вводится, чтобы усложнить предсуществующую классификацию городов (и наоборот), но они по-прежнему считаются значимыми дескрипторами городского мира. Либо города за пределами радара мирового города попросту не упоминаются. Эти разнообразные города, не отмеченные на карте, требуют альтернативных аналитических подходов.

Девелопментализм и города третьего мира

Теоретикам так называемых структурно нерелевантных городов трудно проводить исследования и политический курс в рамках теории мировых городов, однако некоторые находят творческие способы ее применения (например, Tyner, 2000). Как отмечают Браудер и Годфри (1997: 45), «помимо общих выводов, импликации недавней формации мирового города остаются в значительной степени не продуманными». Вместо этого альтернативную систему отсчета для многих городов в бедных странах задает обширная девелопменталистская (Ferguson, 1990; Escobar, 1995) литература о городах (последние обзоры и примеры см. в Pugh, 1995; Burgess et al., 1997; Gugler, 1997; Drakakis-Smith, 2000). Была подготовлена обширная литература по различным аспектам городского развития – участие в деятельности общин, жилье, землевладение, предоставление услуг, потенциал управления, инфраструктура, неформальный сектор и т. д. Во многих отношениях все эти [аспекты] имеют решающее значение для улучшения условий жизни и поиска средств к существованию людей, проживающих в бедных городах. Но они остаются не замеченными радаром более широкого поля урбанистики, утверждающим свою связь с динамизмом и центральной ролью городской жизни в современной глобальной экономике. В рамках более широкого поля городских исследований единственным местом, где находят отражение некоторые из проблем, связанных с безмерной городской нищетой, является изучение мегаполисов. «Большие, но не могущественные» (Massey et al., 1999: 115; Beaverstock et al., 1999), мегаполисы привлекают другие формы теоретического очарования – [очарования] темной и тревожной стороной урбанизации (Lo and Yeung, 1998; Beall, 2000).

Тем самым так же, как подходы к глобальным и мировым городам посредством процесса категоризации приписывают характеристики малых частей города городскому целому, изучение мегаполисов и девелопменталистские подходы распространяют на весь город воображение тех его частей, которым не хватает всевозможных средств и услуг. Там, где подход к глобальному городу генерализует успешные локусы высокой финансовой и корпоративной городской жизни, девелопменталистский подход стремится создать образ всех бедных городов как лишенных необходимой инфраструктуры и экономически застойных, но все же (извращенно?) ширящихся в размерах. Здесь оказываются затемненными многие другие аспекты городской жизни, особенно динамичная экономическая деятельность, популярная культура, инновации в городском управлении и творческое производство разнообразных форм урбанизма – все потенциально ценные ресурсы в контексте поиска средств к улучшению городской жизни (Askew and Logan, 1994; Hansen, 1997; Rakodi, 1997; Simone, 2001). Возможности воображения сценариев городского будущего безусловно сокращаются, если опираться на эти частичные описания. С точки зрения урбанистики девелопменталистские работы о городе не вносят вклад в расширение описания городского состояния: они скорее показывают лицевую сторону городов, а не города как таковые.

Давний мотив в контексте критики категории «городов третьего мира» состоит в том, что их разнообразный опыт рассматривается через линзу принадлежности к третьему миру, а полученные в результате отличительные черты идентифицируются и понимаются исходя из более раннего западного опыта (этот мотив постоянно воспроизводится, но его явное влияние на литературу невелико: Simon, 1989; King, 1990; McGee, 1995; Drakakis-Smith, 2000). Выявленный здесь раскол в области урбанистики был усилен ростом third-world'изма и сферы исследований в области развития, непосредственно связанных с ускорением экономического роста в менее развитых странах (Hewitt, 2000). В этих рамках некоторые отличительные черты позволяют охарактеризовать беднейшие города как «города третьего мира». Несмотря на идею «урбанистической предвзятости», согласно которой города, как считалось, истощают сельскую местность в экономическом отношении, со временем сформировался ряд стратегий, призванных помочь городам в странах «третьего мира» решить проблемы, которые, как считалось, сильно отличаются от проблем западных городов: быстрый демографический рост, не сопровождаемый ростом экономическим; нарождающаяся активность неформального сектора; огромное количество плохо обеспеченных жильем или вовсе бездомных людей и обширные неоднородные поселения.

Но в то время как города рассматривались как своеобразные площадки для (транснациональных) вмешательств в форме целевых проектов развития, главным образом на уровне районов, город как таковой в целом считался не имеющим отношения к экономическому росту. Городские экономики виделись результатом национальных и международных решений и соотносились со сферой компетенции органов власти в этих масштабах. Такие стратегии национального развития, как импортозамещающая индустриализация, существенно повлияли на рост городов, поскольку производственные фирмы и развитие инфраструктуры трансформировали города и обеспечили возможности для трудоустройства растущего населения. Но в области «урбанистического развития» десятилетиями игнорировалось то, что Найджел Харрис (1992) называл «реальной городской экономикой». Экономический рост не считался важной составляющей городского развития и в гораздо большей степени являлся прерогативой правительств на национальном и региональном уровнях.

С тех пор директивные органы, заинтересованные в содействии развитию, начали осознавать самобытность отдельных городских экономик, и в настоящее время успешное управление этими экономиками и их развитие считаются существенным фактором, определяющим более широкий экономический рост. В рамках этого подхода, начало которому было положено важной инициативой Всемирного банка (1991), города рассматриваются как «двигатели экономического роста», а не как паразитические стоки национальной экономики. Ударение сделано на стимулирующих и партнерских стратегиях в области предоставления жилья и услуг (в противовес государственному или спонсорскому обеспечению), подчеркивается значение инфраструктуры и эффективного управленческого потенциала в масштабах всего города для поддержки экономического предпринимательства.

С точки зрения решения проблемы нищеты все большее значение также приобретают не столько целевые проекты (хотя они по-прежнему являются важными формами вмешательства в процесс развития), сколько расширение возможностей воображения в сфере урбанистического развития, направленное на то, чтобы охватить город в целом. Как отмечается в «Глобальном докладе по населенным пунктам» за 2001 год, решение проблемы неравенства является не менее – если не более – эффективным способом борьбы с нищетой, нежели содействие экономическому росту (UNCHS, 2001: xxxii–iii). Но для этого и бедные, и богатые части города должны рассматриваться вместе. С этой позиции (не опирающейся на карту мировых городов) крайне важно, чтобы воображение аналитиков мирового города и девелопменталистский урбанистический курс были объединены. Однако импульс к подобной реинтеграции поля урбанистических исследований куда очевиднее проявляется в литературе, посвященной городскому развитию в более бедных городах, чем в подходах к глобальным и мировым городам, которые обрекают остальной мир (и его научную литературу) на нерелевантность!

В последнее время наблюдается своего рода теоретическая конвергенция, поскольку сторонники политики городского экономического роста обратились к анализу глобализации и урбанистического развития (Harris, 1992; 1995; Cohen, 1997). Отчасти в результате прежней политики Всемирного банка понимание роли городского правительства теперь расширилось с тем, чтобы включить в себя содействие экономическому развитию городов. Как резюмирует Харрис:
…до сих пор «урбанистическое развитие», как правило, исключало заботу о лежащей в его основе экономике города, что препятствовало прямому рассмотрению городскими властями мер, направленных на повышение урбанистической продуктивности. Повестка была расширена с непосредственных вопросов поддержания порядка и предоставления услуг до тех, что касаются окружающей среды бедных слоев населения. В настоящее время необходимо рассмотреть вопрос об экономике как таковой, особенно в связи с тем, что усиление административной децентрализации и более открытая мировая экономика, вероятно, сделают роль городских управляющих (кто бы под ними ни понимался) гораздо более важной. Это потребует значительной технической поддержки, в частности для определения повестки в конкретных городах, а также постоянных механизмов мониторинга меняющейся экономики. До сих пор у местных властей было мало стимулов к беспокойству об экономике в рамках своей администрации. Однако децентрализация и рост демократии могут заставить местные власти проявлять все больший интерес к источникам городских доходов, а также доходов граждан (Harris, 1992: 195).
В конце 1990-х инициативы в области развития городов были увязаны со значительной административной децентрализацией в более бедных странах с тем, чтобы подготовить комплекс политических предложений, сфокусированных на содействии экономическому развитию городов на локальном уровне. Эти инициативы также подкрепляются растущим осознанием конкурентной роли городов по всему миру в «глобальной» экономике (Wolfensohn, 1999; Stren, 2001). Применяя и расширяя опыт местных инициатив в области экономического развития, уже известных во многих западных городах, стратегии урбанистического развития в бедных странах на рубеже веков начали следовать по пути, предсказанному Харрисом в начале 90-х годов. Инициативы в области урбанистического развития на общегородском уровне (называемые стратегиями развития городов) пропагандируются крупными международными учреждениями и все чаще внедряются городами во всем мире (Campbell, 1999; World Bank, 2000; UNNS, 2001).

В рамках девелопментализма можно, следуя за Сассен (2001), Тейлором (2000) и Бреннером (1998), рассматривать города как значительные новые территориализации глобальной экономики, но, возможно, по иным причинам, нежели те, что ими [Сассен, Тейлором и Бреннером] подчеркнуты. В данном случае децентрализация, демократизация, более основательная помощь и политический контроль со стороны МФУ, а также новые формы экономической либерализации поспособствовали тому, что в практике развития более бедных стран усилился акцент на признании города важным объектом планирования развития (Robinson, 2002a). Политики все чаще предлагают хорошо организованным и управляемым городам опираться на собственные специфические сочетания экономической деятельности и более широких активов как на конкурентную платформу для привлечения и направления экономических инвестиций и поощрения экономического роста. Такой подход к городам и их потенциалу развития имеет много общего с другими известными подходами к локальному экономическому развитию, которые основываются главным образом на анализе опыта западных городов в контексте глобализации (Cox and Mair, 1988; Harvey, 1989; ниже см. раздел «Политический императив»). Однако крайне важно, что этот комплекс подходов к политике в области урбанистического развития по крайней мере провозглашает чувствительность к разнообразию городских экономик, а не поощряет их подчинение какой-либо конкретной глобальной логике.
В более бедных городах именно сосуществование локальной и транслокальной неформальной экономической деятельности, а также национальных и транснациональных формальных экономических связей в контексте острой потребности в базовых услугах бросает вызов директивным органам (см., например, Parnell and Pieterse, 1998; Rogerson, 1999; 2000; World Bank, 2000; Robinson, 2002b). Подходы как к глобальным, так и к мировым городам, а также девелопменталистская литература мало что могут рассказать о том, как работать с этим разнообразием городских экономик, а не только с их характерными сегментами. Ни один из этих подходов не предлагает нам достаточно много ресурсов для того, чтобы вообразить возможные пути развития, которые пересекаются и работают с сосуществованием «глобальной» формальной деятельности и транслокальной неформальной торговли, и не помогает укрепить связи между общегородскими или соседними фирмами и транснациональными фирмами, участвующими в международной торговле сырьевыми товарами, которые поддерживают многие экономики. Таким образом, задача урбанистических исследований заключается в разработке творческих подходов к изучению связей между разнообразием и сложностью городских экономик и городской жизни. Речь идет не просто о более точных репрезентации и понимании городов, а о содействии разработке альтернативных стратегий, которые могут способствовать поддержке разнообразных видов экономической деятельности с широким пространственным охватом, а не только тех, которые имеют глобальный охват. Это также выступило бы гарантом того, что принимаемые урбанистические меры обеспечат возможность устранения существующего в городах и между городами неравенства, которое способствует сохранению нищеты (UNCHS, 2001). В следующем разделе рассматриваются некоторые альтернативные подходы, которые позволили выйти за рамки требований категоризации и иерархизации, характерных для подходов к глобальным и мировым городам, и потенциально способны стимулировать более творческий способ мышления о развитии городов в целом.

По направлению к городам без категорий

Компаративные традиции

В одной из недавних попыток разобраться с вызывающей разногласия географией городов Дик и Риммер (1998) предложили ответ на вопрос о том, становятся ли города «третьего мира» и «Запада» более похожими друг на друга с течением времени [10]. В тексте под заголовком «За пределами города третьего мира» они предполагают, что были периоды, когда города третьего мира и западные города сходились (как, например, в 1880-1930-е годы, когда наблюдался рост экономического и политического контроля, осуществляемого метрополиями через колониальное правление, торговлю, инвестиции и новые транспортные технологии), и периоды, когда они расходились (как, например, в 1940-1970-е годы – с разрушением колониального политического и экономического контроля, усилением управления, осуществляемого коренными народами, дезинтеграцией инфраструктуры и расцветом неформальной экономики). Авторы отмечают, что «конвергенция между городскими формами в метрополиях и Юго-Восточной Азии была возобновлена в 1980-х годах за счет активизации торговли и инвестиций, а также применения телекоммуникаций и высокоскоростного транспорта» (ibid.: 2306).

По их мнению, города Юго-Восточной Азии стали свидетелями характерных для первого мира форм инвестирования, таких как крупномасштабное освоение частной земли и размножение торговых центров: «явно первый мир, а не третий» (ibid.: 2316). В этих изменениях преобладают американские архитектурные влияния и ряд американских проблем: связанное с ростом преступности «очевидное снижение личной безопасности», расизм и чувство, что «публичное пространство стало зоной неопределенности» (ibid.: 2317). Наряду с торговыми центрами в этом ландшафте появились и охраняемые сообщества. Очевидно, что процессы, лежащие в основе этих изменений городского ландшафта, в Юго-Восточной Азии несколько отличаются от того, что происходит в США. Но они заключают: «Возникающие урбанистические формы в значительной степени повторяют североамериканские модели, которые еще только предстоит распознать – не говоря уже об их объяснении… Исследователи должны бросить вызов тем предрассудкам, что позволили им разделить мир на отдельные сферы в соответствии с их собственными частными областями знаний» (ibid.: 2319-20). Это, безусловно, то чувство, которое я разделяю, и которое в какой-то мере подталкивает меня к тому, чтобы обращаться к проблемам, связанным с доминирующими подходами к мировым и глобальным городам, а также остаточной категорией городов, нуждающихся в развитии. Их [Дика и Риммера] стратегия, однако, сохраняет то, что я обозначила как весьма вредную категоризацию городов, и побуждает нас оценивать один (предполагаемый) набор городов с точки зрения другого; даже если цель состоит в том, чтобы показать, что классификации могут быть более запутанными, чем казалось сначала. Но что Дик и Риммер делают, так это указывают на разнообразие взаимодействий, которые формируют городскую жизнь. Формальные экономические сети, позиции командования или зависимости в «мировой экономике» – это только одна часть истории о том, что наделяет города отличительными чертами и формирует их траектории (Smith, 2001). Авторы также упоминают культурные и архитектурные тренды и указывают на важность отслеживания разнообразия долгосрочных исторических влияний на городскую жизнь (о которых см. Askew and Logan, 1994).

Впрочем, большинство работ о городах по-прежнему посвящены преимущественно конкретным национальным контекстам либо описанию ограниченного мира западной экономической глобализации, причем и те, и другие опираются на литературу, которая фокусируется на определенных группах городов. Кроме того, тот факт, что применимость различных описаний (западных) городов является ограниченной, обычно остается невысказанным, даже если содержательно подразумевается [11]. Важным исключением стали новаторские работы Кастельса «Городской вопрос» (1976) и «Город и люди» (1983). В обеих [работах] на материале Южной Америки и Европы (и в меньшей степени Северной Америки) Кастельс разрабатывает влиятельные описания городской политики. Здесь представлена совершенно другая траектория мышления о городах; работы [Кастельса] вызвали незначительный интерес к «сравнительной городской политике» (например, Harloe, 1981; Pickvance and Preteceille, 1991), хотя авторы, казалось, соглашались на кросс-европейские или англо-американские сравнения (это повторяется в более поздних попытках компаративного подхода к теории режимов: DiGaetano and Klemanski, 1993; Stoker and Mossberger, 1994). Хотя большинство авторов не приняли кастельсовскую стратегию более широкой транснациональной рамки, появились некоторые компаративистские статьи о социалистических и капиталистических городах (из недавних обзоров см. Szelenyi, 1996).

Теоретические возможности, имплицитно содержащиеся в более ранней традиции сравнительных исследований африканских городов, таких, например, как проделанное Митчеллом (1987), также не были раскрыты. Гораздо более старая школа урбанистических исследований, включающая антропологов, которые работают с замбийским Коппербельтом, и испытавшая влиянием Чикагской школы социологов города, сфокусировалась на том, что можно узнать в каждом контексте (США и Центральной Африки) для продвижения общей теории городской социальной жизни (последние обзоры см. в Hansen, 1997; Ferguson, 1999). Как пишет Митчелл (Mitchell, 1987: 244), «в принципе, в сравнительном анализе достигается то, что манифестация определенных регулярных отношений между выбранными теоретически значимыми признаками в двух инстанциях демонстрируется через показывание того, как действие контекстуальных вариаций усиливает или подавляет вероятный паттерн». Цель заключалась в том, чтобы понять природу общественной жизни и городских интеракций, которые, как предполагалось, будут варьироваться в различных структурных контекстах (расовые порядки, темп и характер экономического роста, политическая власть), а также в различных ситуациях – даже в одном городе или в жизни одного человека.

Ожидалось, что исследования, проводимые в Соединенных Штатах и в Африке, смогут поспособствовать пониманию социальных процессов в этих городах (ibid.: 245). Митчелл, например, показывает, как его анализ миграции в африканские города, способствует пониманию опыта китайских иммигрантов в городах США (ibid.: 292). Опираясь на исследования Филиппа Майера о мигрантах коса в Ист-Лондоне (Южная Африка), Митчелл расширяет существующие описания городской общественной жизни, развивая идею города как «сети сетей» (ibid.: 310), согласно которой индивиды локализованы в рамках вариативных типов сетей социальных отношений, включающих различные качества или интенсивности взаимодействия (варьирующиеся, например, от очень интенсивных и интимных отношений с родственниками до дистанцированных и мимолетных отношений с людьми, которых встречаешь на улице, – типично равнодушных городских отношений). Отношения между людьми могут быть многомерными (мультиплексными) или одноцепочечными, и вопреки предположению Чикагской школы о том, что городская жизнь характеризуется одноцепочечными, дистанцированными и зачастую равнодушными взаимодействиями, он [Митчелл] предполагает, что существуют различные виды сетей, в которые погружены городские жители, и что в зависимости от природы социальной сети и характера ситуации или контекста взаимодействия характер городских социальных отношений разнообразен и изменчив. Эти различия проявляются не только между дискретными сообществами (как в случае с «красными» или «школьными» группами среди мигрантов из коса в Ист-Лондоне), но также очевидны в городской жизни и повседневных индивидуальных маршрутах, где проявляются различные типы социальных отношений.

Сравнительные проекты Дика и Риммера, Кастельса и Митчелла приближают нас к альтернативному способу устранения различий между городами в более широких рамках продвижения к пониманию городов и их возможного будущего. Во-первых, они уделяют время тому, чтобы выйти за рамки непосредственных обстоятельств собственной исследовательской темы: они принимают космополитическую теоретическую перспективу. Во-вторых, оба примера сравнительного анализа избегают расположения рассматриваемых ими городов в рамках единой иерархии, не упуская из виду отличительные признаки каждого города или каждой группы городов. В-третьих, я отметила, что Дик и Риммер обращают наше внимание на разнообразие культурных и экономических глобальных, международных или транснациональных связей, которые формируют города по всему миру, в их случае – от Лос-Анджелеса до Джакарты. И, наконец, Митчелл напомнил нам, что города состоят из множества социальных сетей вариативной интенсивности, связанных с множеством различных видов экономических и социальных процессов, а также с разнообразными локальностями, или местами внутри города. Стремясь привлечь наше внимание к более широкому спектру социальных процессов и городских пространств, чем глобальные, мировые и девелопменталистские городские подходы, ряд современных авторов предлагают новый подход к «обычным» городам, опирающийся на подобные прозрения. Я полагаю, что эти подходы также могли бы сыграть важную роль в том, чтобы помочь урбанистике охватить более широкий круг городов.

Обычные города

Вместо глобальных и общемировых подходов к городам, которые сосредоточены на небольшом спектре экономической и политической деятельности в рамках ограничительных рамок «глобального», или девелопменталистских подходов, которые учитывают лишь плохо обслуживаемые части наиболее бедных городов, ряд авторов предлагают более обобщенные отчеты о городах. В своем описании «рефлексивного города» Майкл Сторпер (1997) сфокусировался на экономической креативности городских агломераций. Он обобщает необходимость «близости» в экономических взаимодействиях для укрепления доверительных отношений между сложными организациями и между индивидами и организациями. Сторпер воспринимает город как ключевой контекст для этих рефлексивностей, столь важных для «неторговых» и «неписаных» элементов экономической жизни. Однако рефлексивность не сводится к сосредоточению внимания на функционировании моноотраслевых производственных комплексов, производственных цепочек или филиалов, а является обобщенной возможностью в городской жизни. Он, тем самым, предлагает нам помыслить «экономики больших городов <…> как совокупности частично совпадающих сфер рефлексивного экономического действия <…> [включая] их конвенциональные и реляционные структуры координации и согласованности» (ibid.: 245). Таким образом, города остаются привлекательными местами для предпринимательской деятельности в целом ряде секторов и создают условия, благоприятствующие экономическому производству и инновациям. Это свидетельствует о широком экономическом потенциале всех городов.

Амин и Грэхем (1997) соглашаются, предполагая, что (по крайней мере, в некоторой степени) города, как правило, стимулируют креативность. В западных политических кругах, утверждают авторы, происходит повторное открытие «сил агломерации» и воодушевление по поводу городов как творческих центров. Соглашаясь с тем, что во многих описаниях городов выделяются только определенные элементы (финансовые услуги, информационные потоки) или определенные части города, что приводит к проблеме синекдохи, Амин и Грэхем описывают (все) города скорее как «соприсутствие множественных пространств, множественных времен и множественных сетей отношений, связывающее локальные зоны, субъектов и фрагменты в глобализирующиеся сети экономических, социальных и культурных изменений <…> как набор пространств, где разнообразные диапазоны реляционных сетей объединяются, взаимосвязываются и фрагментируются» (ibid.: 417-8). В рамках этого опространствленного воображаемого городов как зон взаимоналожения сетей отношений, в которых люди, ресурсы и идеи соединяются в самых разнообразных комбинациях, в рамках сложных внутренних дифференциаций и бес/порядка сценарии городского будущего как неопределенны, должны быть созданы, так и ограничены историческими обстоятельствами конкретного города (Allen et al., 1999; Pile et al., 1999; Pryke, 1999; о зависимости путей городского изменения см. Harloe, 1996). Властные отношения, конечно, имеют место и решающим образом формируют конкретные результаты.
Эти подходы подчеркивают важность признания наслаивающихся друг на друга сетей взаимодействия внутри города – сетей, которые простираются за пределы физической формы города и помещают его в диапазон связей с другими местами в мире. Диапазон потенциальных международных или транснациональных связей весьма широк: культурные, политические, градостроительные, планировочные, неформальные торговые, религиозные, финансовые, институциональные, межправительственные и так далее (Allen, 1999; Smith, 2001). В той мере, в какой это – форма экономического редукционизма (причем редукция осуществляется лишь к небольшому сегменту экономической деятельности), которая поддерживает регулирующую фикцию глобального города, подобное пространственное описание многочисленных сетей социальных интеракций, производящих обычные города, могло бы помочь сместить некоторые из иерархизирующих и исключающих эффектов такого подхода.

Разнообразные связи с местами по всему миру являются неустранимой особенностью городов. Они могут работать за или против городов повсюду (Harris, 1995) и постоянно обсуждаются и пересматриваются. Стремление быть «глобальным городом» в формальном смысле слова может привести к гибели большинства городов. Необходимо предложить директивным органам альтернативные способы воображать города, их различия и варианты возможного будущего – не нужно стремиться к глобальному статусу и не стоит сводить проблему улучшения городской жизни лишь к содействию «развитию». С точки зрения девелопменталистов, города в бедных странах часто рассматриваются как не-города, объекты, которым не хватает городских качеств (city-ness), объекты (западного) вмешательства. С другой стороны, обычные города (а значит – все города) понимаются как разнообразные, креативные, современные и неповторимые, обладающие возможностью воображать (в рамках значительных ограничений, связанных с конкуренцией и неоднородными властными отношениями) варианты своего будущего и уникального городского состояния.

Категоризация городов и разделение сферы урбанистических исследований оказали существенное влияние на понимание городов во всем мире и сыграли свою роль в ограничении размаха воображения о вариантах возможного городского будущего. Это верно как для городов, объявленных «глобальными», так и для тех, которые выпали с карты урбанистических исследований. Исходя из гипотезы о глобальных городах такие города, как Нью-Йорк и Лондон, описываются как «двойные»: их глобальные функции зависят не только от высокопрофессиональной и хорошо оплачиваемой квалифицированной рабочей силы – для обслуживания глобальных компаний также привлекается неквалифицированная, предельно низкооплачиваемая и часто иммигрантская рабочая сила (Sassen, 1991; Allen and Henry, 1995). Две эти крайности никоим образом не охватывают диапазон возможностей трудоустройства или социальных обстоятельств в таких городах (Fainstein et al., 1992). Не исключено, что эти города, предположительно находящиеся на вершине глобальной иерархии, также выиграют от того, что их будут считать «обычными». Многообразие экономических, социальных и культурных сетей, составляющих эти города, можно было бы впоследствии использовать для того, чтобы представить возможные пути улучшения условий жизни и ускорения экономического роста во всем городе.

Основное внимание в этой статье уделяется последствиям разделения в урбанистических исследованиях для самих городов, которые оказываются невидимыми или интеллектуально геттоизироваными (ghettoized) в эмпиризме и политике развития. Более космополитичная урбанистическая теория могла бы быть более точной или полезной в понимании мира; она также могла бы быть более изобретательной и творческой в своих выводах. Но вопрос о категориях городов и теоретическом разделении в рамках урбанистики, на мой взгляд, имеет первостепенное значение потому, что все это ограничивает наш потенциал, не позволяет внести свой вклад в видение возможного городского будущего. А учитывая мрачные прогнозы, связанные с ростом бедных городов в контексте современной глобальной экономики (например, Storper, 1995), творческое мышление, безусловно, необходимо! Как отмечали Амин и Трифт некоторое время назад, «в таком случае мы должны сделать довольно мрачный вывод о том, что большинству населенных пунктов, возможно, придется отказаться от иллюзии возможности самоподдерживающегося роста и принять ограничения, установленные процессом все более глобально интегрированного промышленного развития и роста» (Amin and Thrift, 1992: 585).

С точки зрения глобальных и мировых подходов к городам, бедные районы и многие города, не способные претендовать на глобальный или мировой статус, обладают ограниченным диапазоном перспектив городского развития: между поиском способа вписаться в глобализацию, подражая явным успехам небольшого круга городов, и принятием девелопменталистских инициатив с целью устранения нищеты, поддержания инфраструктуры и обеспечения основных услуг. Как дорогостоящий императив выхода на глобальный уровень, так и девелопменталистские меры, которые строятся на определенном видении городского состояния и сфокусированы на неудачах, не являются достаточно богатыми ресурсами для градостроителей и менеджеров, которые обращаются к исследователям за аналитическими прозрениями и оценкой опыта других городов. Я считаю, что если урбанистика хочет сохранить свою актуальность перед лицом ключевых урбанистических вызовов XXI века, она должна деколонизировать свое представление (imagination) о городском состоянии (city-ness), о возможностях и границах того, какими города могут стать. Я предполагаю, что подходы, ориентированные на «обычные города», потенциально являются более благоприятной почвой для принятия этих вызовов.

Политический императив: довод в пользу обычных городов

Если города и не обязаны оставаться несущественными, маргинализованными и обнищавшими или обменивать экономический рост на рост населения, то иерархии и категории существующей урбанистики неявно побуждают их стремиться к вершине! Глобальный город как концепт становится регулятивной фикцией. Он предлагает авторизованный образ городского успеха (на который люди могли бы купиться), он также устанавливает финальную точку развития для амбициозных городов. От Стамбула (Robins and Aksoy, 1996) до Мумбаи (Harris, 1995) разносится требование быть глобальными. Как пишет Дуглас (1998: 111), «мировые города – это новый шибболет глобальных достижений для правительств Тихоокеанской Азии» (см. также Douglass, 2000; Olds and Yeung, 2002). Однако ряд авторов отмечают, что просчитанные попытки формирования мировых или глобальных городов могут возыметь разрушительные последствия для большинства горожан – особенно для представителей беднейших слоев населения – с точки зрения предоставления услуг, равенства доступа и перераспределения (Berner and Korff, 1995; Robins and Askoy, 1996; Douglass, 1998; Firman, 1999). Глобальные и мировые подходы подталкивают к тому, чтобы делать ударение на развитии экономических отношений с глобальным охватом и уделять приоритетное внимание некоторым важным секторам глобальной экономики в интересах развития и инвестиций. При этом политическая рекомендация состоит в том, что города должны работать, чтобы достичь отведенного им «места» в иерархии мировых городов (Taylor, 2001).

Большинству городов в более бедных странах было бы трудно обоснованно претендовать на то, чтобы предоставить место для командных и контрольных функций глобальной экономики, которые Сассен определяет как сосредоточенные в определенных глобальных городах. Хотя, как утверждает Тайнер (Tyner, 2000), различные аспекты глобальной экономики требуют координации и организации, и некоторые из этих видов деятельности осуществляются в городах, которые обычно не обозначаются как глобальные. В Маниле, например, сосредоточены агентства и институции, которые содействуют перемещению низкооплачиваемого труда мигрантов в более богатые страны. Для многих более бедных городов целесообразнее сосредоточиться на некоторых других «глобальных функциях», которые Сассен связывает с глобальными городами. К их числу относится содействие созданию привлекательной «глобальной» туристической среды, хотя она и не имеет ничего общего с динамикой командования и управления, связанной с функциями глобальных городов. Оторванный от средоточия искусства и культуры, которые ассоциируются с трудоустройством высококвалифицированных специалистов в глобальных городах, импульс стать глобальным в чисто туристическом плане может переместить город на противоположный конец властных отношений в глобальной экономике, существенно подорвав обеспечение местного населения базовыми услугами (обсуждение этого феномена в контексте Стамбула см. в Robins and Askoy, 1996). Кроме того, зоны экспортной переработки могут быть «глобальными» в том смысле, что они являются «транснациональными пространствами внутри национальной территории» (Sassen, 1994: 1), но это также предполагает, что они ставят соответствующий город в относительно бессильное – с точки зрения глобальной экономики – положение, что вряд ли будет лучшим вариантом для будущего роста и развития города (Kelly, 2000). Это не те места, откуда контролируется мировая экономика: они находятся на другом конце командно-контрольного континуума глобальных городских функций. Более того, причины для ко-локации не предполагают проведения очных встреч в целях укрепления доверия и сотрудничества в инновационной среде. Они скорее должны обеспечить участие в смягчении трудового и экологического законодательства, которое предлагается в установленной городской зоне. Города и национальные правительства зачастую вынуждены платить высокую цену за привлечение такого рода деятельности на свою территорию. Переоценка «глобальной» экономической деятельности как пути к городскому успеху – распространенный вывод из реверсированной политиками теории мировых городов – может возыметь негативные последствия для местных экономик.

Это знакомая история, но исследователи с большей вероятностью обвинят в ней других – капиталистов, элитных городских менеджеров, – чем собственные анализы, которые редко являются объектом рефлексии такого рода (King, 1995). Я думаю, что как раз тогда, когда внимание переключается с экономических процессов на небрежное использование категорий, проявляются наиболее разрушительные последствия гипотез о глобальных и мировых городах.

Классификация группы городов как «глобальных», основанная на этих небольших концентрированных областях транснациональной управленческой и координационной деятельности внутри них, является метонимической в том смысле, что она связывает целые города с успехом и мощью небольшой области внутри них (Amin and Graham, 1997; это признает и Сассен (Sassen, 2001)). В этом процессе достоверная линия анализа воспроизводит хорошо знакомую иерархизацию городов, устанавливая некоторые из них на вершину иерархии, к которой устремлены городские менеджеры по всему миру.

Это произошло как раз тогда, когда расцветающая постколониальная литература стала доступна для критиков более ранней классификации городов на Западе и в третьем мире (Douglass, 1998) – классификации, в рамках которой акцентировались различие и отклонение от нормы, ставшие аналитическими основаниями; которая превратила определенные (западные) города в стандарт – эталон для остальных городов. Вместо того чтобы проводить линии постколониальной критики, урбанистика воспроизвела прежнее разделение, приняв категории мирового/глобального города как аналитически надежные и сделав их популярными в интеллектуальных и политических кругах. Статус глобального города стал целью, к которой устремились многие города по всему миру; расползающиеся и бедные города-гиганты, нависшие над опасной бездной, в которую они могут упасть, если им не хватит искупительных (цивилизующих) городских качеств, найденных в других местах. Возможно, такой результат не входил в намерения урбанистов [12], но идеи имеют привычку циркулировать вне контроля с нашей стороны. Я считаю, что урбанистику следует подтолкнуть к поиску альтернативных формулировок городского состояния (city-ness), которые не опирались бы на указанные категории и черпали бы вдохновение в гораздо более широком круге городских контекстов.

Вопрос, которым задаются авторы, пишущие о городах, расположенных в периферийных зонах, глядя на эту теорию с некартографической точки зрения, состоит в том, как отличить известные города от тех, что могут быть идентифицированы в качестве «мировых». Это довольно быстро приводит к вопросу о том, как города становятся мировыми – как выразился Алан Гилберт (1998: 178): «так что же превращает обычный город в город мировой?» Но, как пишет Майк Дуглас (1998; 2000), а Олдс и Йонг (2002) с ним соглашаются, в этой литературе мало объяснений процесса «формирования мирового города» – или того, как города становятся мировыми. Дуглас (Douglass, 1998) напоминает нам, что это весьма неоднозначный процесс, чреватый глубокими последствиями для городской окружающей среды и благополучия граждан.

Таким образом, в рамках подхода к мировым городам основное внимание уделялось пониманию «структурных» позиций городов, тогда как способы, которыми действующие лица и учреждения в качестве активных городских агентов делают их мировыми, изучены недостаточно (см. Machimura, 1998; Douglass, 2000; Varsanyi, 2000). Вполне вероятно, что процессы формирования мировых городов наиболее актуальны для тех городов, которые не нанесены на карту мировых городов, но стремятся к этому. И это, как правило, не очень прогрессивные или полезные процессы. Они широко обсуждаются в других разделах урбанистики, включая маркетинг на местах, продвижение туристов, субсидии для привлечения производственных предприятий, дорогостоящую перестройку городской среды, и все они опираются на зачастую деструктивные формы конкуренции между городами и возникновение подражательных форм городского предпринимательства (Logan and Molotch, 1987; Harvey, 1989; Berner and Korff, 1995; Hall and Hubbard, 1998; Beauregard and Pierre, 2000; Jessop and Sum, 2000).
Критическая оценка процессов создания мировых городов, их включение в объяснительные рамки и эмпирические исследования (примечательно, что они отсутствуют в ключевых исследованиях в этой области: Sassen, 1994; 2001 и GAWC проект «глобальной обсерватории» в Лафборо) может поспособствовать поддержке критического края подхода к мировым городам, а также выступить гарантией того, что он останется «эвристическим», а не классификационным устройством (Friedmann, 1995). Больший упор на процесс, а не на отнесение городов к той или иной категории, безусловно, сделал бы подход к мировым городам более применимым к тем городам, что не нанесены на его карты, – но это также могло бы привести нас к полному отказу от деятельности по классификации городов и значительно расширить соответствующий диапазон процессов – как географически, так и функционально (Smith and Timberlake, 1995).

Политическая потребность в новом поколении урбанистических теоретических инициатив очевидна. Как можно использовать накладывающиеся друг на друга множественные сети, выделенные в рамках обычных городских подходов, для создания альтернативных моделей развития, в которых рассматриваются связи, а не конфликты между неформальной и формальной экономикой? Решающее значение имеют те подходы, что исследуют связи между разнообразием видов экономической деятельности в любом (обычном) городе (Jacobs, 1961: 180-1) и подчеркивают общий творческий потенциал городов, а не те, что побуждают политиков поддерживать один (глобальный) сектор в ущерб другим. Как можно убедить городских руководителей в том, что пространственный охват деятельности не является гарантией ее ценности для города (будь то деятельность локальная или глобальная)? И здесь, вновь, творческая работа ведется в более бедных городах, за пределами сферы компетенции доминирующих подходов. Например, Бенджамин (2000) сообщает об экономических кластерах в Бангалоре, которые охватывают целый ряд разнообразных, но взаимосвязанных видов деятельности. Симон (Simone, 2001) предполагает, что «эфемерные» или временные общественные пространства позволяют субъектам из всех секторов, вовлеченным во все виды различных предприятий, собираться вместе на некоторое время и изучать потенциальные взаимодействия между различными ресурсами и контактами, которые в городском пространстве часто остаются разделенными. Такие исследования и примеры расширяют классическую односекторную модель западного промышленного кластера и демонстрируют, как близость в городских условиях способна поддерживать креативность. Это должно предоставить важную пищу для размышления как исследователям, так и директивным органам. Но до тех пор, пока дискурсивное поле урбанистического развития остается разделенным и гегемонизированным глобальными, мировыми и девелопменталистскими подходами к городам, эти идеи, к сожалению, не смогут произвести впечатление ни на политиков, ни на ученых.

Заключение

Академическая область урбанистики должна быть способна эффективнее использовать свои ресурсы для творческого воображения возможного будущего городов во всем мире. Первым шагом в этом направлении стал бы отказ от императива категоризации и пересмотр подходов, которые в лучшем случае нерелевантны, а в худшем – вредны для бедных городов во всем мире. Я предположила, что урбанистам следует заменить подходы, занимающиеся мировыми, глобальными, мега-, азиатскими, африканскими, бывшими социалистическими, европейскими городами, городами третьего мира и т. д., космополитическим проектом по осмыслению обычных городов (Jacobs, 1961; Amin and Graham, 1997).

Второй шаг должен заключаться в деколонизации области урбанистических исследований. Теоретические рассуждения должны как минимум предельно ясно демонстрировать ограниченность своего охвата, а в пределе – расширять географический диапазон эмпирических ресурсов и научных знаний для теоретического осмысления того, что пребывает за пределами Запада и задаваемых им форм глобализации. В ограниченной форме это уже началось благодаря акценту глобальных и мировых городских подходов на транснациональных процессах и растущему интересу к глобализации в рамках девелопментализма. Но более космополитическая эмпирическая основа для понимания того, что такое города и как они функционируют, имеет существенное значение для будущей релевантности области урбанистических исследований. В эпоху, когда (как любят напоминать нам Всемирный банк и другие международные учреждения) большинство людей живет в городах, а львиная доля горожан проживает в бедных странах, нерелевантность является весьма реальной возможностью для области, чьи источники авторизованных теоретических инноваций остаются намертво зацикленными на Западе и его успешных спутниках и партнерах.

Это не означает, что в каждом исследовании необходимо учитывать все. Но существует значительный простор для того, чтобы пространственные траектории теоретического воображения (theoretical imaginings) приблизились к пространственности (spatiality) самих городов, которые создаются на основе идей, ресурсов и практик, взятых из различных мест – не бесконечных, но разнообразных – за пределами их физических границ. Впрочем, условия включения имеют решающее значение. Во-первых, недостаточно просто мобилизовать доказательства различий и, возможно, отклонений в рамках доминирующей теории. Так, как это происходит в карикатурах мировых городов на постсоциалистические экономики (Beaverstock et al., 1999) или в различных попытках включить «развивающиеся» города – наряду с примерами, более распространенными в западной литературе (Marcuse and van Kempen, 2000; Marvin and Graham, 2001; Scott, 2001). Необходимо учитывать различие, которое разнообразие городов вносит в теорию (а не просто замечать различие в них самих). Как теоретические подходы к изучению различных городов и различных контекстов меняются благодаря принятию более космополитического подхода? И здесь даже Марвин и Грэхем в великолепном исследовании «Расщепляющий урбанизм» (2001), где специально поставлена задача связать в более широкую сеть города, обычно остающиеся отделенными друг от друга в урбанистике, все же сумели написать статью, не отсылая к местам или литературе, которые выходят за рамки анализа западных и глобальных городов. Во-вторых, как и в случае с самими городами, нельзя избежать властных отношений и их географий. Для того чтобы возникла космополитическая урбанистика, исследователям в привилегированных западных условиях необходимо найти ответственные и этические способы взаимодействия, изучения и продвижения идей интеллектуалов в менее привилегированных местах. Это не призыв к западным авторам апроприировать другие места с целью сохранения интеллектуального превосходства Запада. Это просьба признать интеллектуальное творчество исследователей и городских менеджеров в более широком спектре урбанистических контекстов. Конечно, это проект, который уже имеет место в данном интеллектуальном поле – и IJURR сыграл в этом немалую роль, – но я предполагаю, что он нуждается в обновленной энергии, если стремится пойти дальше и действительно изменить способ мышления о городах и их будущем.

Это потребует критического анализа причастности поля [урбанистики] к распространению определенных ограниченных урбанистических взглядов, которые подрывают потенциал творческого воображения альтернативных вариантов городского будущего. Это также потребует более космополитических траекторий поиска источников и ресурсов для урбанистики. На протяжении некоторого времени сталкиваясь с множественностью, разнообразием и обычностью своих городов, исследователи и политики по всему миру уже проделали большую новаторскую работу. Обычные города и сами позволяют возникать новым видам городского воображения – урбанистике пора брать с них пример. Более того, я бы предположила, что мы как сообщество исследователей несем ответственность за то, чтобы города были обычными.
~
[1] Этот аргумент кажется справедливым и по отношению к другим городам «за пределами Запада», таким как постсоциалистические города (Andrusz et al., 1996). Сегодня теоретики мировых городов зачастую относят города бывших социалистических стран к отдельной «исключительной» категории, связывая их вступление в глобализацию с приватизацией бывших национальных служб и отраслей (Beaverstock et al., 1999; Taylor, 2000).
[2] Здесь можно обнаружить динамику, которую Хоми Баба (1994) обсуждает в контексте отношения колонизатора и колонизованного, под рубрикой – не совсем/не белый (notquite/notwhite).
[3] Один из недавних примеров такого рода можно найти у Маркузе и ван Кемпена (2000). Несмотря на то, что люди специально приглашены для написания сборника текстов о городах, расположенных за пределами Северной Америки/Западной Европы, во вводном теоретическом материале не предпринята попытка принять во внимание способность литературы об этих других городах предложить альтернативные подходы. Категория «города третьего мира» используется без рефлексии – несмотря на то, что на протяжении десятилетий люди, работающие в этих местах, заявляют, что это неточная категория – и даже вошедшие в сборник тексты из этих частей мира сведены ко всего лишь иной позиции (position of difference). Например, в ходе обсуждения вопроса об упадке государства всеобщего благосостояния не предпринимается никаких попыток рассмотреть отношение между опытом США/Европы и драматическим и широко задокументированным разрушением государственного потенциала во имя мер по структурному урегулированию.
[4] Один из недавних примеров такого рода можно найти у Маркузе и ван Кемпена (2000). Несмотря на то, что люди специально приглашены для написания сборника текстов о городах, расположенных за пределами Северной Америки/Западной Европы, во вводном теоретическом материале не предпринята попытка принять во внимание способность литературы об этих других городах предложить альтернативные подходы. Категория «города третьего мира» используется без рефлексии – несмотря на то, что на протяжении десятилетий люди, работающие в этих местах, заявляют, что это неточная категория – и даже вошедшие в сборник тексты из этих частей мира сведены ко всего лишь иной позиции (position of difference). Например, в ходе обсуждения вопроса об упадке государства всеобщего благосостояния не предпринимается никаких попыток рассмотреть отношение между опытом США/Европы и драматическим и широко задокументированным разрушением государственного потенциала во имя мер по структурному урегулированию.
[5] В этой работе самый низкий уровень связи с системой транснациональных фирм идентифицируется в качестве характеристики Каира и Касабланки, Лагоса и Найроби, Йоханнесбурга и Кейптауна. Но властные отношения в этой иерархии городов позволяют авторам сделать вывод о том, что «с точки зрения власти предложенное Сассен понятие глобальных городов, преодолевающих разрыв между Севером и Югом, кажется несколько обнадеживающим; глобализация начинает выглядеть очень "по-западному", как только мы смотрим на непосредственные выражения власти» (Taylor et al., 2001: 7).
[6] Есть много проблем, связанных с приписыванием глобальным городам «власти», когда идентифицируемые возможности контроля и командования размещаются в определенных акторах и институциях в небольшой части городской экономики. Фактически в этих контекстах «города» как коллективные акторы могут быть представлены относительно безвластными. Более того, как проницательно указывает Джон Эльен (1999), неясно, где производится власть: в участках, идентифицируемых Сассен (городских кварталах), или в сетевых интеракциях и потоках. Тейлор и др. (2001) приступили к изучению идеи сетевой власти. Но небрежное мышление, игнорирующее категории городов с экономическими агентами по отношению к власти, имеет, как я покажу ниже, важные следствия.
[7] Из Beaverstock et al. (1999: 457).
[8] В своем реестре мировых городов Биверсток и др. (1999: 455) указывают, что «Йоханнесбург – единственный африканский город, попавший в наш список, однако в нем все еще отсутствуют южно-азиатские и ближневосточные мировые города».
[9] Возможно, здесь уместно упомянуть некоторые вопросы касательно данных, используемых для классификации мировых городов – данные, которые, согласно Биверстоку и др. (1999), не включают японские банки, но лишь юридические фирмы США/Великобритании/Австралии и Канады. Эти фирмы, возможно, являются крупнейшими в крупнейших экономиках мира и, таким образом, вероятно, представляют собой движущую силу глобальной экономики, однако подобная методология не учитывает потенциально значительные аспекты различных экономических глобализаций и не сумеет ухватить региональное значение некоторых центров, например в контексте городов Западной Азии и Северной Африки (см. Taylor, 2001).
[10] Майкл Коэн (1997) также задает этот вопрос – и отвечает на него, указывая на то, что девелопменталистские соображения касательно южных городов широко применимы ко всем городам, хотя он предполагает, что они «схожи, если не идентичны».
[11] Это в гораздо меньшей степени относится к текстам о городах, расположенных за пределами Запада, где эксплицитное наименование региона или городов подчеркивает неявные универсалистские посылки, лежащие в основе часто не замечаемой локальности многих текстов о западных городах. Кроме того, от авторов, пишущих о городах, локализованных за пределами Запада, обычно ожидают, что их вклад будет вписываться в теоретические термины и проблемы западных исследователей. Одна из стратегий продвижения более космополитической урбанистической теории могла бы состоять в предъявлении западным авторам требования отсылать к более широкому спектру городского опыта.
[12] На недавней конференции (Urban Futures, Йоханнесбург, 2000) Саския Сассен рассказала о том, что ее часто просят консультировать городские власти по вопросам планирования развития, и она всегда советует им смотреть на специфические преимущества конкретного города, а не руководствоваться внешними амбициями.
Библиография:

Abu-Lughod, J. (1995) Comparing Chicago, New York and Los Angeles: testing some world city hypotheses. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world-system, Cambridge University Press, Cambridge.

African Development Bank (2000) African development report. Oxford University Press, Oxford.

Allen, J. (1999) Cities of power and influence: settled formations. In J. Allen, D. Massey and M. Pryke (eds.), Unsettling cities, Routledge, London.
—N. Henry (1995) Growth at the margins: contract labour in a core region. In C. Hadjimichaelis and D. Sadler (eds.), Europe at the margins, Wiley, London.
—, D. Massey and M. Pryke (eds.) (1999) Unsettling cities. Routledge, London.

Amin, A. and S. Graham (1997) The ordinary city. Transactions of the Institute of British Geographers 22, 411–29. — and N. Thrift (1992) Neo-Marshallian nodes in global networks. International Journal of Urban and Regional Research 4, 571–87.

Andrusz, G., M. Harloe and I. Szelenyi (eds.) (1996) Cities after socialism. Blackwell, Oxford.

Askew, M. and W. Logan (1994) Cultural identity and urban change in Southeast Asia: interpretative essays. Deakin University Press, Victoria.

Beall, J. (2000) Life in the cities. In T. Allen and A. Thomas (eds.), Poverty and development into the 21st century, Oxford University Press, Oxford.

Beauregard, R. and J. Pierre (2000) Disputing the global: a sceptical view of locality-based international initiatives. Policy and Politics 28.4, 465–78.

Beaverstock, J., P. Taylor and R. Smith (1999) A roster of world cities. Cities 16.6, 444–58.
—, R.G. Smith and P.J. Taylor (2000) World-city network: a new metageography? Annals of the Association of American Geographers 90, 123–34.

Benjamin, S. (2000) Governance, economic settings and poverty in Bangalore. Environment and Urbanisation 12.1, 35–56.

Berner, E. and R. Korff (1995) Globalisation and local resistance: the creation of localities in Manila and Bangkok. International Journal of Urban and Regional Research 19.2, 208–22.

Bhabha, H. (1994) The location of culture. Routledge, London.

Bonnick, G.C. (1997) Zambia country assistance review: turning an economy around. World Bank, Washington.

Boyer, R. (2000) Is a finance-led growth regime a viable alternative to Fordism? A preliminary analysis. Economy and Society 29.1, 111–45.

Brenner, N. (1998) Global cities, glocal states: global city formation and state territorial restructuring in contemporary Europe. Review of International Political Economy 5, 1–37.

Browder, J.O. and B.J. Godfrey (1997) Rainforest cities: urbanisation, development and globalization of the Brazilian Amazon. Columbia University Press, New York.

Burgess, R., M. Carmona and T. Kolstee (eds.) (1997) The challenge of sustainable cities: neoliberalism and urban strategies in developing countries. Zed Books, London.

Campbell, T. (1999) The changing prospects for cities in development — the case of Vietnam. In World Bank, Business briefing: world urban economic development, Official briefing for World Competitive Cities Congress, Washington, DC.

Castells, M. (1976) The urban question. Edward Arnold, London.
— (1983) The city and the grassroots. Edward Arnold, London.

Chakrabarty, D. (2000) Provincialising Europe. Routledge, London.

Cheah, P. and B. Robbins (eds.) (1998) Cosmopolitics. Thinking and feeling beyond the nation. University of Minnesota Press, Minneapolis.

Clark, J. with C. Allison (1989) Zambia. Debt and poverty. Oxfam, Oxford.

Clifford, J. (1997) Routes: travel and translation in the late twentieth century. Harvard University Press, Cambridge, MA.

Cohen, M.A. (1997) The hypothesis of urban convergence: are cities in the North and South becoming more alike in an age of globalisation? In M.A. Cohen, B.A. Ruble, J.S. Tulchin and A.M. Garland (eds.), Preparing for the urban future: global pressures and local forces, Woodrow Wilson Centre Press, Washington, DC.

Cox, K. and A. Mair (1988) Locality and community in the politics of local economic development. Annals of the Association of American Geographers 78, 307–25.

Dick, H.W. and P.J. Rimmer (1998) Beyond the third world city: the new urban geography of Southeast Asia. Urban Studies 35.12, 2303–21.

DiGaetano, A. and J. Klemanski (1993) Urban regimes in comparative perspective: the politics of urban development in Britain. Urban Affairs Quarterly 29.1, 54–83.

Douglass, M. (1998) World city formation in the Asia Pacific Rim: poverty, 'everyday' forms of civil society and environmental management. In M. Douglass and J. Friedmann (eds.), Cities for citizens, John Wiley, Chichester.
— (2000) The rise and fall of world cities in the changing space-economy of globalisation: comment on Peter J. Taylor's 'World cities and territorial states under conditions of contemporary globalistion'. Political Geography 19, 43–9.

Drakakis-Smith, D. (2000) Third world cities. Routledge, London.

Driver, F. and D. Gilbert (1998) Heart of empire? Landscape, space and performance in imperial London. Society and Space 16, 1–126.

Escobar, A. (1995) Encountering development: the making and unmaking of the third world. Princeton University Press, Princeton, NJ.

Fainstein, S., I. Gordon and M. Harloe (eds.) (1992) Divided cities. Blackwell, Oxford.

Ferguson, J. (1990) The anti-politics machine. University of Minnesota Press, Minneapolis.
— (1999) Expectations of modernity: myths and meanings of urban life on the Zambian copperbelt. University of California Press, Berkeley.

Firman, T. (1999) From 'global city' to 'city of crisis': Jakarta Metropolitan Region under economic turmoil. Habitat International 23.4, 447–66.

Friedmann, J. (1986) The world city hypothesis. Development and Change 17, 69–84.
—(1995) Where we stand now: a decade of world city research. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world system, Cambridge University Press, Cambridge.
— and W. Goetz (1982) World city formation. An agenda for research and action. International Journal of Urban and Regional Research 6, 309–44.

Gilbert, A. (1998) World cities and the urban future: the view from Latin America. In F. Lo and Y.

Yeung (eds.), Globalisation and the world of large cities, UN University Press, Tokyo.

Gugler, J. (ed.) (1997) Cities in the developing world: issues, theory and policy. Oxford University Press, Oxford.

Gupta, A. and J. Ferguson (1999) Culture, power, place: explorations in cultural anthropology. Duke University Press, London.

Halfani, M. (1996) Marginality and dynamism: prospects for the sub-Saharan African city. In M.A.

Cohen, B.A. Ruble, J.S. Tulchin and A.M. Garland (eds.), Preparing for the urban future: global pressures and local forces, Woodrow Wilson Centre Press, Washington, DC.

Hall, T. and P. Hubbard (eds.) (1998) The entrepreneurial city: geographies of politics, regime and representation. Wiley, Chichester.

Hansen, K. (1994) Dealing with used clothing: salaula and the construction of identity in Zambia's Third Republic. Public Culture 6, 503–23.
— (1997) Keeping house in Lusaka. Columbia University Press, New York.

Harloe, M. (1981) Notes on comparative urban research. In M. Dear and A. Scott (eds.), Urbanisation and urban planning in capitalist society, Methuen, London.
— (1996) Cities in the transition. In G. Andrusz, M. Harloe and I. Szelenyi (eds.), Cities after socialism, Blackwell, Oxford.

Harris, N. (1986) The end of the third world. Penguin, London.
— (1992) Cities in the 1990s. UCL Press, London.
— (1995) Bombay in a global economy: structural adjustment and the role of cities. Cities 12.3, 175–84.

Harvey, D. (1989) From managerialism to entrepreneurialism: the transformation of urban governance in late capitalism. Geografiska Annaler 71B, 3–17.

Hewitt, T. (2000) Half a century of development. In T. Allen and A. Thomas (eds.), Poverty and development into the 21st Century. Oxford University Press, Oxford.

Hill, R.C and J.W. Kim (2000) Global cities and developmental states: New York, Tokyo and Seoul. Urban Studies 37.12, 2167–95.

Jacobs, J. (1961) The death and life of great American cities. Penguin, Harmondsworth.
— (1996) Edge of empire: postcolonialism and the city. Routledge, London.

Jessop, B. and N. Sum (2000) An entrepreneurial city in action: Hong Kong's emerging strategies in and for (inter) urban competition. Urban Studies 37.12, 2287–313.

Kelly, P. (1999) Everyday urbanisation: the social dynamics of development in Manila's extended metropolitan region. International Journal of Urban and Regional Research 23.2, 283–303.
— (2000) Landscapes of globalization. Human geographies of economic change in the Philippines. Routledge, London.

King, A. (1990) Urbanism, colonialism and the world-economy. Routledge, London.
— (1995) Re-presenting world cities: cultural theory/social practice. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world-system, Routledge, London.

Knox, P. (1995) World cities in a world-system. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world-system, Routledge, London.

Lo, F-C. and Y-M. Yeung (eds.) (1998) Globalisation and the world of large cities. UN University Press, Tokyo.

Logan, J. and H. Molotch (1987) Urban fortunes: the political economy of place. University of California Press, Berkeley.

London Development Agency (2000) London development strategy. LDA, London.

Machimura, T. (1998) Symbolic use of globalization in urban politics in Tokyo. International Journal of Urban and Regional Research 22.2, 183–94.

Marcuse, P. and R. van Kempen (2000) Globalising cities: a new spatial order? Blackwell, Oxford.

Marvin, S. and S. Graham (2001) Splintering urbanism: networked infrastructures, technological mobilities and the urban condition. Routledge, London and New York.

Massey, D., J. Allen and S. Pile (eds.) (1999) City worlds. Routledge and the Open University, London.

Mbembe, A. (2001) On the postcolony. University of California Press, Berkeley.

McGee, T. (1995) Eurocentrism and geography: reflections on Asian urbanisation. In J. Crush (ed.), Power of development, Routledge, London.

Mitchell, J.C. (1987) Cities, society, and social perception. A Central African perspective. Clarendon Press, Oxford.

Morshidi, S. (2000) Globalising Kuala Lumpur and the strategic role of the producer services sector. Urban Studies 37.12, 2217–40.

Moser, C. and J. Holland (1997) Household responses to poverty and vulnerability. Vol 4. Confronting crisis in Chawama, Lusaka, Zambia. Urban Management Programme, The World Bank, Washington, DC.

Olds, K. and H. Yeung (2002) From the global city to globalising cities: views from a developmental city-state in Pacific Asia. Review of International Political Economy (forthcoming).

Parnell, S. and E. Pieterse (1998) Developmental local government. Isandla Working Paper.

Pickvance, C. and E. Preteceille (eds.) (1991) State restructuring and local power: a comparative perspective. Pinter, London.

Pile, S., C. Brook and C. Mooney (eds.) (1999) Unruly cities? Routledge, London.

Pryke, M. (1999) Open futures. In J. Allen, D. Massey and M. Pryke (eds.), Unsettling cities, Routledge, London.

Pugh, C. (1995) Urbanisation in developing countries: an overview of the economic and policy issues in the 1990s. Cities 12.6, 381–98.

Rabinow, P. (1989) French modern. MIT Press, Cambridge, MA.

Rakodi, C. (ed.) (1997) The urban challenge in Africa: growth and management of its large cities. UN University Press, Tokyo.

Robins, K. and A. Askoy (1996) Istanbul between civilisation and discontent. City 5.6, 6–33.

Robinson, J. (2002a) City futures: new territories for development studies? In J. Robinson (ed.),Development and displacement, Oxford University Press, Oxford.
— (2002b) Johannesburg's futures: between developmentalism and global success. In R.

Tomlinson, R. Beauregard, L. Bremner and X. Mangcu (eds.), Emerging Johannesburg, Routledge, London.

Rogerson, C. (1999) Local economic development and urban poverty alleviation: the experience of post-apartheid South Africa. Habitat International 23.4, 511–34.
— (2000) Local economic development in an era of globalisation: the case of South African cities. Tijdschrift voor Economische en Sociale Geografie 91.4, 397–411.

Ross, K. (1996) Fast cars, clean bodies: decolonization and the reordering of French culture. MIT Press, Cambridge, MA.

Sassen, S. (1991) The global city: New York, London, Tokyo. Princeton University Press, Princeton, NJ.
— (1994) Cities in a world economy. Pine Forge Press, Thousand Oaks, CA.
— (2001) The global city: New York, London, Tokyo. Second edition, Princeton University Press, Princeton, NJ.

Scott, A. (ed.) (2001) Global city-regions: trends, theory, policy. Oxford University Press, Oxford.

Shatkin, G. (1998) 'Fourth world' cities in the global economy: the case of Phnom Penh. International Journal of Urban and Regional Research 22, 378–93.

Short, J.R., Y. Kim, M. Kuus and H. Wells (1996) The dirty little secret of world cities research: data problems in comparative analysis. International Journal of Urban and Regional Research 20.4, 697–717.

Simon, D. (1989) Colonial cities, postcolonial Africa and the world economy: a reinterpretation. International Journal of Urban and Regional Research 13, 68–91.
— (1995) The world city hypothesis: reflections from the periphery. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world-system, Routledge, London.

Simone, A. (2001) Straddling the divides: remaking associational life in the informal African city. International Journal of Urban and Regional Research 25.1, 102–17.

Smith, D. and M. Timberlake (1995) Cities in global matricies: toward mapping the worldsystem's city system. In P. Knox and P. Taylor (eds.), World cities in a world-system, Routledge, London.
— (2001) Transnational urbanism. Blackwell, Oxford.

Stanley, B. (2001) 'Going global' and wannabe world cities: (re) conceptualising regionalism in the Middle East. GAWC Research Bulletin 45 (http://www.loughborough.ac.uk/gawc).

Stewart, D. (1999) Changing Cairo: the political economy of urban form. International Journal of Urban and Regional Research 23.1, 128–46.

Stoker, G. and K. Mossberger (1994) Urban regime theory in comparative perspective. Environment and Planning C: Government and Policy 12.2, 195–212.

Storper, M. (1995) Territorial development in the global learning economy: the challenge to developing countries. Review of International Political Economy 2, 394–424.
— (1997) The regional world. Guilford Press, London and New York.

Stren, R. (2001) Local governance and social diversity in the developing world: new challenges for globalising city-regions. In A. Scott (ed.), Global city-regions: trends, theory, policy, Oxford University Press, Oxford.

Szelenyi, I. (1996) Cities under socialism – and after. In G. Andrusz, M. Harloe and I. Szelenyi (eds.), Cities after socialism, Blackwell, Oxford.

Taylor, P. (2000) World cities and territorial states under conditions of contemporary globalisation. Political Geography 19, 5–32.
— (2001) West Asian/North African cities in the world city network: a global analysis of dependence, integration and autonomy. GAWC Research Bulletin 58 (http://www.loughborough.ac.uk/gawc).
—, D. Walker, G. Catalano and M. Hoyler (2001) Diversity and power in the world city network. GAWC Research Bulletin 56 (http://www.loughborough.ac.uk/gawc).

Tyner, J.A. (2000) Global cities and circuits of global labour: the case of Manila, Philippines. Professional Geographer 52, 61–74.

UNCHS (2001) Cities in a globalising world: global report on human settlements 2001. Earthscan (UNCHS), London.

Varsanyi, M. (2000) Global cities from the ground up: a response to Peter Taylor. Political Geography 19, 33–8.

White, J. (1998) Old wine, cracked bottle? Tokyo, Paris and the global city hypothesis. Urban Affairs Review 33.4, 451–77.

Wolfensohn, J. (1999) Foreword from the World Bank. In World Bank, Business briefing: world urban economic development, Official briefing for World Competitive Cities Congress, World Bank, Washington, DC.

World Bank (1991) Urban policy and economic development: an agenda for the 1990s. A World Bank policy paper. World Bank, Washington, DC.
— (2000) Cities in transition. World Bank urban and local government strategy. World Bank, Washington, DC.

Young, R. (1988) Zambia. Adjusting to poverty. The North-South Institute, Ottawa.