Что есть социальное в социальных медиа?
Фрагмент книги Герта Ловинка «Критическая теория интернета»
Оригинальный текст: «Networks without a Cause: A Critique of Social Media» Geert Lovink; Polity Press 2012
Перевод: Дмитрий Лебедев и
Петр Торкановский
Публикация: 30/05/19

Мы публикуем главу из книги Ловинка — эссе «Что есть социальное в социальных медиа?». Если после прочтения текста у вас будут вопросы, возражения или комментарии — напишите их в почту клуба любителей clubforinternetandsociety@gmail.com. На самые яркие вопросы Герт ответит во время встречи.

5 мая в Некрасовке, при поддержке клуба любителей интернета и общества, издательства Ad Marginem, и Посольства Королевства Нидерландов в Москве, состоится встреча с Гертом Ловинком — теоретиком медиа, активистом, основателем и директором амстердамского Института сетевых культур (The Institute of Network Cultures).

Встреча посвящена выходу сборника эссе «Критическая теория интернета», в котором Ловинк анализирует как самые простые культурные техники, от селфи до комментариев, так и состояние демократии и современных прогрессивных движений, проблематизируя тем самым сегодняшнее состояние интернета.
Заголовки не для всех: «В следующий раз, когда будете нанимать сотрудника, забудьте о личностных тестах — лучше обратите внимание на профиль кандидата в Facebook» — «Стефани Уатанабе потратила почти четыре часа ночью в четверг, для того чтобы удалить из своих френдов в Facebook 700 человек — и она еще не закончила» — «Извинения в Facebook или тюремный срок: мужчина из Огайо поставлен перед выбором» — «Исследование: Пользователи Facebook становятся менее дружелюбными» — «Женщины испытывают более сильные чувства к людям, у которых есть доступ к их личной информации» (Мэри Мэдден) — «Весь разодет, а пойти некуда» (Wall Street Journal) — «Я прилагаю больше усилий, чтобы вести социальную жизнь, потому что я не хочу быть одна и хочу знакомиться с людьми» (Синди Шерман) — «30% обновлений статусов в Facebook соответствовали критериям Американской Психиатрической Ассоциации как симптомы депрессии; в них шла речь о чувстве безнадежности или собственной никчемности, бессоннице или пересыпании и проблемах с концентрацией» — «Охота на берлинского полицейского, отдающего нацистское приветствие на фотографии в Facebook» — «15-летняя девочка использует Facebook для жалоб и ругательств в адрес своих родителей. Разъяренный отец уничтожает ее ноутбук выстрелом из ружья».
Использование термина «социальный» в контексте IT отсылает нас к эпохе возникновения кибернетики. Тогда в социологии была открыта сфера исследований под названием «социо-кибернетика» — она была создана для изучения «сетей социальных сил, оказывающих влияние на человеческое поведение», способных оптимизировать или модифицировать существующие информационные системы [1] . Когда «социальное» снова всплыло, то софт уже вовсю производился, — это было в эпоху расцвета «groupware» (программного обеспечения для совместного решения общих задач), которая пришлась на 1980-е [2] . Тогда же Фридрих Киттлер, представитель материалистской школы немецкой теории медиа, отказался от использования слова «социальное» как от неадекватной глупости (компьютеры выполняют расчеты, они не вмешиваются в человеческие отношения, так что мы должны прекратить проецировать наши мирские человеческие желания на электронные схемы и т. д.) [3] . Тем временем взращенные журналом Wired холистические хиппи игнорировали такое циничное машинное знание из Старого Света, противопоставляя ему позитивный гуманистический подход, который состоял в поклонении компьютеру как устройству для освобождения личности — эта идея впоследствии была превращена Стивом Джобсом в дизайнерский принцип и маркетинговый механизм. Перед бумом доткомов, когда во второй половине 1990-х венчурный капитал захватил сферу IT, прогрессивное программирование заключалось преимущественно в производстве инструментов и фокусировалось на сотрудничестве между двумя и более людьми – не для «шеринга», но для решения конкретных задач. «Социальное» в этом контексте означало взаимообмен между изолированными узлами. Отчасти из-за своих «альтернативных» корней калифорнийский индивидуалистический акцент на крутом дизайне интерфейсов и юзабилити всегда дополнялся инвестициями «сообщества» в сети. Но это калифорнийское «социальное» означает только шеринг между пользователями. Оно и рядом не стоит с такими понятиями, как «коллективная собственность» или «общественное благо».

Вообще, компьютеры всегда были гибридами социального и постчеловеческого. С самого начала их индустриальной жизни в качестве гигантских калькуляторов соединение различных технических единиц рассматривалось и как возможность, и как необходимость [4] . В своем никогда не опубликованном эссе «Как компьютерные сети стали социальными» теоретик медиа из Сиднея Крис Чешер (Chris Chesher) набрасывает карту исторического и междисциплинарного развития — от социометрии и социального анализа сетей (уходящего корнями в 1930-е) через работу Грановеттера о «слабых связях» 1973-го к «Сетевому обществу» Кастельса (1996) и нынешним попыткам исследователей STS [5] , собравшихся под эгидой акторно-сетевой теории, создать оффлайн-науку, изучающую динамику человеческих сетей. Наиболее важным концептуальным прорывом здесь стал переход от групп, списков, форумов и сообществ к наделению полномочиями не слишком тесно связанных между собой индивидов в сетях. Этот сдвиг начался еще в неолиберальные 1990-е благодаря, в том числе, растущим вычислительным мощностям, объемам хранилищ и широкополосному доступу в интернет. Этому сопутствовало упрощение интерфейсов на постоянно уменьшающихся (мобильных) устройствах. В этот момент мы вошли в Империю Социального.

Если мы хотим ответить на вопрос, что на самом деле сегодня означает «социальное» в словосочетании «социальные медиа», то отправной точкой может стать исчезновение социальности как таковой, описанное французским социологом Жаном Бодрийяром, который концептуализировал переход от субъекта к потребителю. Согласно Бодрийяру, в какой-то момент социальное утратило свою историческую роль и схлопнулось до медиа. Если социальность — это больше не гремучая смесь из политизированных пролетариев, разочарованных безработных и грязных клошаров, ошивающихся на улицах в ожидании следующего шанса организовать переворот под какими бы то ни было знаменами, то как социальные элементы заявляют о себе в эпоху цифровых сетей?

Социальный вопрос, возможно, не решен, но на Западе уже на протяжении десятилетий он кажется нейтрализованным. В послевоенный период инструментальное знание о том, как управлять социальным, было настолько необходимо, что полномочия размышлять о социальном в интеллектуальном и техническом смысле были делегированы чему-то вроде закрытого круга экспертов. Сегодня, в разгар экономического спада, можем ли мы наблюдать возвращение или даже Ренессанс социального? Или все эти разговоры о подъеме «социальных медиа» — всего лишь лингвистическое совпадение? Можем ли мы говорить – на фоне бесконечного эха экономического кризиса 2008 года – о росте классового сознания, и если да, то распространяется ли это на электронную среду? Несмотря на невзгоды безработицы, растущую разницу в доходах и достижения протестов Оккупай [6] , быстро набирающее масштаб глобальное сетевое восстание кажется маловероятным. Протесты успешны настолько, насколько они локальны, вне зависимости от их присутствия в сети. Мемы разлетаются со скоростью света и разносят базовые концепты. Но как в глобальном контексте столь разные вещи как работа, культура, политика и сетевая коммуникация могут быть связаны таким образом, чтобы информация (например, через Twitter) и межличностная коммуникация (электронная почта, Facebook) действительно влияли на реальную организацию мировых событий?

Здесь мы должны переосмыслить представление о социальном, чтобы представить его в стратегическом контексте, более широком, чем тот, который предполагает типичный «вопрос социальных медиа». Может быть, все эти очень тщательно организованные контакты и телефонные книжки в какой-то момент переполнят виртуальную реальность и хлынут в реальный мир, на что, похоже, и намекает растущая популярность сайтов знакомств. Мы делимся информацией, опытом и эмоциями только ради их зеркального отражения? Или, как «социальные рои» (social swarms), еще и объединяем наши усилия, чтобы вторгнуться в реальность и создавать так называемые «реальные» события? Превратятся ли контакты в камрадов? Очевидно, что социальные медиа решили часть организационных проблем социального, с которыми поколение субурбанизированных бэби-бумеров столкнулось 50 лет назад: якобы победили скуку, изоляцию, депрессию и желание. Как мы можем сойтись вместе, по-разному, прямо сейчас? Боимся ли мы или же ждем бессознательно того дня, когда наша жизненно важная инфраструктура развалится и нам действительно понадобится помощь друг друга? Или нужно воспринимать Симулякр Социального как организованную агонию — как результат столкновения с фактом утраты сообщества после фрагментации семьи, брака, дружбы и так далее? Какое иное разумное объяснение можно дать этим вечно растущим коллекциям контактов? Будет ли Другой, переименованный в «друга», чем-то большим, чем просто будущим потребителем или «спасителем» наших бизнес-процессов в эпоху прекариата? Какие новые формы социального воображаемого уже существуют? И, с другой стороны, должно ли одиночество как ответ на ежедневное давление со стороны «социального» продвигаться как Kulturideal, что предполагали Ницше и Айн Рэнд [7] ? В какой момент наше управление другими превращается в нечто совершенно иное? Исчезнет ли добавление в друзья за одну ночь, как множество других практик, связанных с новыми медиа и испарившихся в цифровой нирване, — где сегодня форумы Usenet, логины для доступа к серверам telnet или наше некогда популярное HTML-кодирование веб-сайтов?

Обобщающее понятие «социальный интернет» (social Web) когда-то описывало разномастный набор сайтов от MySpace, Digg, YouTube, Flickr до Википедии. Чуть позже это понятие было расширено и включило в себя целый спектр софта и устройств (не только ПК и ноутбуков), после чего трансформировалось в «социальные медиа». В этом новом проекте было мало ностальгического — никакого возрождения когда-то опасного потенциала «социального», всплывающего образа разъяренной толпы, которая требовала бы положить конец экономическому неравенству. Вместо этого, в терминологии Бодрийяра, социальное было реанимировано только как симулякр его способности создавать значимые и продолжительные социальные отношения. Витая в глобальных виртуальных сетях, мы верим, что все меньше и меньше придерживаемся наших ролей в традиционных сообществах, таких как семья, церковь, политическая партия, профсоюз и сообщество соседей. Исторические, наделенные определенными правами субъекты, которых описывали в таких терминах, как «горожане» или «представители класса», были превращены в субъектов с агентностью: в энергичных акторов, которых мы называем «пользователями», в потребителей, которые постоянно на что-то жалуются, в просьюмеров. Социальное уже даже не отсылает нас к обществу, и эта мысль не дает покоя теоретикам и критикам, чьи эмпирические исследования подтверждают, что люди, несмотря на их поведение на публике, остаются довольно глубоко встроены в определенные культурные, локальные и особенно иерархические структуры. Лишившееся всех метафизических ценностей, социальное становится заменителем чего-то похожего на коллектив, останками неолиберального разрушения «общества», расхлябанным набором «слабых связей». Как концепту ему недостает как религиозного подтекста терминов типа «сообщество», так и ретроактивных антропологических коннотаций «племени». Используя маркетинговую терминологию, современное «социальное» — это просто что-то техническое и условно «открытое» — пространство между тобой, мной и нашими друзьями.

Соответственно, социальное больше не проявляется в первую очередь в виде класса, общественного движения или толпы и не институционализирует себя, как это происходило в послевоенную эпоху государства всеобщего благосостояния. Даже постмодернистская стадия дезинтеграции и распада кажется уже пройденной. Сегодня социальное заявляет о себе в сетевой форме. Его практики вырываются за рамки институций двадцатого века, что ведет к коррозии конформности. Сеть становится настоящей формой социального. Что сегодня имеет значение, например, в политике и бизнесе — так это «социальные факты», представленные через анализ сетей и соответствующую визуализацию данных. Институциональная часть жизни кристаллизуется как совершенно другая проблема, как банально исчезающая база данных о жизни общества, которая быстро отходит на задний план дискуссий, в какой-то далекий мир забот. В данной ситуации заманчиво продолжать мыслить в позитивном ключе и настаивать на дальнейшем синтезе между формализованными властными структурами внутри институций и растущим влиянием неформальных сетей. Но существует мало доказательств того, что этот милый Третий Путь [8] полезен и реалистичен. Продвигаемая PR-фокусами вера в то, что социальные медиа однажды будут интегрированы в функциональные институции и инфраструктуры, может оказаться ничем иным, как ньюэйджевским оптимизмом в эпоху растущего напряжения вокруг скудных ресурсов. В условиях этого напряжения социальное представляется эдаким суперклеем, который может либо восстановить и заретушировать исторический урон, либо быстро превратиться во взрывчатое вещество. Полностью же избавиться от риска социального взрыва невозможно даже в авторитарных странах. Но игнорирование социальных медиа как какого-то шума на заднем плане тоже может выйти боком. Вот почему институты — от больниц до университетов — нанимают орды временных консультантов, чтобы вести аккаунты в социальных медиа.

Социальные медиа реализуют коммуникацию как обмен: вместо запрета на ответы они требуют ответов или хотя бы технической взаимности. Подобно тому, как Бодрийяр окрестил более ранние формы медиа, современные сети — это «пространства взаимосвязи слова и ответа» [9] , которые заманивают пользователей, чтобы те сказали что-либо, что угодно. Позднее Бодрийяр изменил свое мнение и отказался от веры в эмансипаторный аспект пререкания с медиа. Восстановление символического обмена не принесло пользы — и все же именно эту функцию социальные медиа пытаются представить своим пользователям как жест освобождения. Для позднего Бодрийяра значение имела главенствующая позиция молчаливого большинства.

В своем эссе 2012 года «Декларация» Майкл Хардт и Антонио Негри уходят от обсуждения крупных социальных измерений, таких как сообщество, сплоченность и общество. Они рассуждают о бессознательном рабстве:
«Люди иногда борются за возможность служить, как будто в этом кроется их спасение»
В социальных медиа их в первую очередь интересует вопрос прав личности, а не социальное в целом: «Возможно ли, что в рамках добровольной коммуникации и самовыражения, в своей практике блоггинга и использования социальных медиа люди поддерживают, а не оспаривают действия репрессивных сил?» Для нас, медиатизированных, работа и досуг больше не могут быть разделены. Но почему Хардт и Негри не проявили интереса к очевидному факту, что в постоянном соединении с другими существует и позитивная сторона?

Хардт и Негри совершают ошибку, сводя социальный нетворкинг к вопросу медиа, как если бы интернет и смартфоны использовались только для поиска информации. Относительно роли коммуникации они заключают: «Ничто не может превзойти совместное присутствие тел и телесную коммуникацию, являющуюся основой коллективного политического интеллекта и действия» [10] . Связи, формирующиеся в социальных медиа, здесь не что иное, как халтурка, мир сладкой ерунды. В этой ситуации истинная природа медиатизированной социальной жизни остается вне поля зрения, а значит и неизученной. Встреча социального и медиа не должна подаваться как какой-то гегельянский синтез, как траектория, по которой неизбежно движется Мировая История; и тем не менее мощная, но абстрактная концентрация социальной активности на современных платформах требует глубокого теоретического изучения. Безнадежный призыв Хардта и Негри к отказу от медиации не решает проблему. Как они сами говорят, «нам нужны новые истины, которые будут созданы связанными в сети, коммуницирующими и реально присутствующими сингулярностями». Нам нужен и нетворкинг, и лагерь. В их версии социального «мы роимся, как насекомые» и действуем как «децентрализованное множество сингулярностей, которое коммуницирует горизонтально» [11] . Но нам еще только предстоит обратиться к реальным структурам власти и напряжению, исходящему от них — или сопутствующему им.

Когда мы сосуществуем с социальным онлайн, изучение релевантных мест в европейской социальной теории XIX века кажется смелым, но в конечном счете непродуктивным занятием. Именно это делает дискуссию в Facebook о прекарном труде, Марксе и эксплуатации такой двусмысленной [12] . Взамен нам стоило бы принять процесс социализации таким, какой он есть, и воздержаться от его политизации (например, не стоит преувеличивать значимость Facebook в связи с событиями Арабской весны 2011 года и «движением площадей» [13] ). Социальные медиа оказывают на мир почти неразличимое, неформальное, косвенное влияние. Как нам понять этот находящийся за гранью добра и зла социальный поворот в новых медиа в его холодной отстраненности и в то же время интимной близости, как описала это поле израильская исследовательница-социолог Ева Иллуз (Eva Illouz) в книге «Охлажденная интимность» (Cold Intimacies) [14] ? Литература, посвященная медиаиндустрии и IT, чаще всего уходит от сложности и многоплановости этих вопросов. Достоинства социальных медиа, такие как доступность и удобство пользования, сами по себе мало что говорят о том, что именно люди ищут там, в сети. Точно также ограничены и профессиональные неолиберальные дискурсы о доверии, которые пытаются связать новую неформальность со все более легалистской логикой правил и регуляций.

Несмотря на то, что социология как исследовательская дисциплина все еще с нами, вышеописанная «облитерация социального» повлияла на преуменьшение важности социальной теории в дискуссии, посвященной критике интернета. В противовес этой тенденции веб-социология, освобождающая себя от дихотомии «реальное-виртуальное» и отказывающаяся от сужения исследовательского поля до «социальных импликаций развития технологий» (например, до исследования интернет-зависимости), может сыграть ключевую роль в исследовании того, как сегодня (более, чем когда-либо) переплетены классовый анализ и медиатизация. Как написала мне по этому поводу Ева Иллуз:
«Если традиционно социология взывала к нашей проницательности и бдительности в искусстве проводить различения (между потребительской стоимостью и меновой стоимостью, жизненным миром и колонизацией жизненного мира[15] и т. д.), то вызов, который сегодня лежит перед нами, — это упражнение в той же бдительности в социальном мире, который раз за разом разрушает эти различения»[16]
Амстердамский пионер веб-социологии, редактор SocioSite Альберт Бенсхоп (Albert Benschop) предлагает в целом преодолеть различие между реальным и виртуальным. Адаптируя классическую в социологии теорему Томаса, Бенсхоп заявляет: «Если люди определяют сети как реальные, они реальны в их последствиях». Другими словами, для Бенсхопа интернет — это не просто какой-то второсортный мир. Его материализованная виртуальность оказывает воздействие на нашу реальность. То же самое применимо и к социальному. Не существует второй жизни с альтернативными социальными нормами и обычаями. Согласно Бенсхопу, поэтому же нет, строго говоря, необходимости в создании какой-то дополнительной дисциплины [17] . Вопрос о форме социального затрагивает всех нас, он не должен обсуждаться — и присваиваться — только группой гиков и стартап-предпринимателей.

Здесь мы сталкиваемся с главным отличием старой системы медиа, основанной на технологии вещания, от современной парадигмы социальных сетей. Социальные медиа избавились от «людей-кураторов», работавших в «старых медиа», и взамен потребовали от нас постоянного вовлечения посредством кликов. Но машины не создадут для нас жизненно важных связей, сколько бы мыслей и аффектов мы им ни делегировали и вне зависимости от наших попыток раздуть социальный капитал. Мы переключаемся в состояние «интерпассивности», о котором пишут, например, Пфаллер, Жижек и ван Ойнен [18] . Но этот концепт все еще остается преимущественно дескриптивным и не применимым для анализа. Он не может поставить под вопрос существующие архитектуры и культуры использования социальных медиа. Дальнейшая критика этих аспектов обусловлена не только подавленной романтической оффлайн-сентиментальностью. Люди вполне правомерно испытывают ощущение перегрузки, причем не просто информацией вообще, но и конкретно информацией о жизни других людей, — в той степени, в какой этого требует идея обязательной регистрации в партиципаторных медиа. Нам всем время от времени нужен антракт в этом социальном цирке (хотя кто может себе позволить бесконечно обрывать связи?).

Определение «персонального» по отношению к «социальному» соответствующим образом перерабатывается. «Социальное» в социальных медиа требует от нас восприятия нашей личной истории как чего-то, с чем мы смирились и что преодолели ради участия в социальной жизни в интернете (подумайте о семейных связях, соседях в деревне или в пригороде, школе и колледже, коллегах по работе и знакомых по церкви); в то же время предполагается, что в рамках сегодняшних исторических форм «Я» мы должны проявлять гордость и представлять себя в лучшем свете — и иногда даже любить кичиться собой. Социальный нетворкинг проживается в формате актуальной потенциальности: я мог бы связаться с тем или иным человеком (но я не буду). С этого момента я буду рассказывать о том, какой бренд предпочитаю (хотя меня никто не спрашивал). Социальное — это коллективная способность представлять связанных субъектов как временный союз. Сила и важность того, что потенциально может значить общение со многими, многими же и ощущается.

Хайдеггеровское «мы не зовем, нас зовут» здесь работает вхолостую [19] . В Сети боты контактируют с тобой напрямую, обновления статусов других людей, актуальные или нет, пролетают мимо и пробиваются через фильтр, как бы ты его ни настраивал. В Facebook невозможно быть отшельником. Ты получаешь запросы на добавления в «друзья» без всякого смысла. Для пассивного получателя нарушение работы фильтра большое событие. Как только ты оказался внутри бурлящего потока социальных медиа, Зов Бытия исходит от софта и приглашает тебя ответить. Здесь пафосному и расслабленному постмодернистскому безразличию как квази-подрывному типу поведения приходит конец. Потому что плевать на все тут так же бессмысленно, как и не плевать. Мы все равно не друзья. За нас так решили алгоритмы. Так зачем оставаться в Facebook? Забудьте Twitter. Удалите WhatsApp. Это сильные заявления, но они устарели. Мы уже не в 1990-х. Никто не может занять тупую позицию суверена и оставаться равнодушным по отношению к социальному. «Молчание масс», о котором говорил Бодрийяр, само по себе кажется странной утопией. Социальные медиа были ловким ходом, который заставил людей трещать без умолку. Нельзя забывать об аддиктивной стороне социальных медиа. Нас всех перезапустили. Непристойность банальных мнений и повседневная проституция на подробностях нашей личной жизни сегодня надежно встроены в софт и вовлекают миллиарды пользователей, которые не знают, как соскочить. Есть ли способ выйти из социального так, чтобы этого никто не заметил?

Пример такого выхода, который Бодрийяр приводил раньше, — опрос общественного мнения, подрывающий аутентичное существование социального. Таким образом, Бодрийяр подменил печальный взгляд на массы как на отчужденную сущность ироническим и сфокусированным на объекте. Сегодня, на тридцать лет глубже в эпоху медиа, даже это видение стало интериоризированным. В эпоху Facebook опросы постоянно фиксируют наши предпочтения даже без прямого участия пользователей с помощью тщательно спрограммированного дата-майнинга. Эти алгоритмические подсчеты постоянно происходят где-то на заднем плане и записывают все: отдельные клики, ключевые слова и даже прикосновения к клавиатуре. Для Бодрийяра это «позитивное всасывание в прозрачность компьютера» [20] — хуже, чем отчуждение. Общество превратилось в базу данных пользователей. «Злому гению социального» не остается никаких возможностей для самовыражения, кроме как вернуться обратно на улицы и площади, где его отслеживает и направляет множество точек зрения, производимое нашими твитящими смартфонами и все записывающими цифровыми камерами. У «субъекта как пользователя» вариантов еще меньше: ты можешь вставить то, что кажется речью, в окошко для комментариев или оставаться луркером, случайным наблюдателем, тогда как человек с по каким-то причинам девиантным поведением называется троллем. Во многом так же, как Бодрийяр реинтерпретировал данные опросов общественного мнения как незаметную месть простых людей политической системе и системе медиа, нам нужно сегодня поставить под вопрос объективную истину, которую производят операции с большими социальными данными, осуществляемые «стеками» (термин для Мicrosoft, Google, Apple и Facebook, предложенный в 2012 году Брюсом Стерлингом [21] ). Пользователям, окруженным огромным количеством фейковых и неактивных аккаунтов, помогает армия ответственных и трудолюбивых ботов. Значительное количество трафика производится взаимодействиями между самими серверами, без какого-либо участия пользователей. Это то, с чем объектно-ориентированной философии еще придется поработать, — критика бесполезной и пустой контингентности [22] .

Система социальных медиа больше не «погружает нас в состояние ступора», как Бодрийяр описывал опыт восприятия медиа десятилетия назад. Вместо этого она указывает нам путь к более крутым приложениям и другим продуктам, которые элегантно заставляют нас забыть вкус вчерашнего дня. Мы просто кликаем, нажимаем и смахиваем с экрана, прежде чем закрыть программу вовсе и найти что-то другое, к чему можно подключиться и забыться. Онлайн-сервисы вскоре оказываются заброшены, в течение пары недель мы уже забываем иконку, закладку или пароль. Нам не нужно бунтовать против новых медиа эпохи веб 2.0 и покидать их в знак протеста против навязчивой политики конфиденциальности. Мы обычно покидаем их с уверенностью, зная, что они останутся где-то там, в Сети, как старые добрые сделанные на HTML города-призраки из девяностых, создающие парадоксы вечного возвращения.

Бодрийяр описал начало такой ситуации для эры старых медиа:
«Это наша судьба: будучи подчинены опросам общественного мнения, информации, публичности, статистике; постоянно сталкиваясь со статистически прогнозируемой верификацией нашего поведения, и поглощенные неизменным преломлением каждого нашего движения, мы больше не различаем свою собственную волю»
Он рассматривал движение в сторону непристойности, которую создает постоянная демонстрация чьих-либо предпочтений (в нашем случае на платформах социальных медиа). По его мнению, началось «переполнение социального», «беспрерывный вуайеризм группы по отношению к самой себе: она должна всегда знать, чего хочет. За счет этого самоинформирования и постоянной самоинтоксикации, социальное становится зачаровано самим собой» [23] .

Разница между восьмидесятыми, когда Бодрийяр развивал эти ранние тезисы, и сегодняшним днем в том, что все аспекты жизни оказываются подчинены логике соцопросов. У нас не просто есть свое мнение по поводу каждого возможного события, идеи или продукта; эти неформальные суждения еще и интересны базам данных и поисковикам. Люди по собственной инициативе разговаривают о продуктах — им больше не нужен толчок со стороны. Twitter охватывает целый спектр незакодированной жизни, задавая вопрос «Что нового?» Каждый малейший проблеск информации, произведенный онлайн-сообществом, потенциально актуален, его готовы объявить «вирусным» или «в тренде», из него обязательно извлекут данные о пользователе и сохранят — чтобы в архиве сопоставить с другими данными. Записывающие устройства совершенно равнодушны к содержанию разговоров — кому какое дело, что ты там говоришь? В конце концов, это все — лишь данные, которые в итоге становятся их данными, готовыми к извлечению, комбинации с другими данными и продаже: «Виктор, ты еще жив?» [24] . Здесь нет места участию, воспоминанию или забвению. Мы передаем лишь робкие сигналы того, что мы все еще живы.

Деконструкционистский взгляд на социальные медиа не должен заниматься перепрочтением дискурса о дружбе («от Сократа до Facebook») или детально анализировать Онлайн-Я. Концепт «интерпассивности» также может навести лишь на мысль об отключениях и тайм-аутах («забронируй свой офлайн-тур прямо сейчас»), но все эти критические подходы ожидаемо исчерпали свой потенциал. Вместо них нам нужны смелые инициативы «Кибернетики 2.0», продолжающей линию оригинальных конференций Мэйси (1946–1953), на которых впервые обсуждалась кибернетика как наука. Это позволит нам исследовать культурную логику социальных медиа, заново утвердить саморефлексивность кода и задаться вопросом о том, какие архитектуры софта могли бы радикально изменить и реорганизовать наш социальный опыт онлайн. Нам нужен вклад со стороны критических гуманитарных наук (Critical Humanities) и социальных наук, которые позволят начать равный диалог с компьютерными науками. Способны ли на такое проекты наподобие Software Studies? Время покажет. Digital Humanities с их однобоким уклоном в сторону визуализации данных, с компьютерно-безграмотными исследователями в роли невинных жертв, пока что продемонстрировали слабый старт. Нам нужно не больше инструментов для малограмотных, а новое поколение гуманитариев с развитыми техническими навыками. Требуются исследовательские программы, которые помещают в центр критическую теорию и культурологию и осуществляются под руководством программистов-теоретиков, философов и арт-критиков, идущих дальше вопросов живописи и кино. Параллельно стоит положить конец заискивающему отношению искусств и гуманитарных наук к точным наукам и индустрии. Гуманитарные науки не должны по-мазохистски подчинять себя цифровому режиму. Нам нужна мощная контратака. Но ее не случится, если мы продолжим смотреть в другую сторону.

Какой вклад может внести философия в подобное движение? Тождественный самому себе субъект Западного мужчины больше не нуждается в подробном анализе и противопоставлении освобожденной кибер-идентичности, также известной как путешествующий по мирам виртуальных игр аватар. Подкованная в IT постколониальная теория воплощенных сетей и организации уже опоздала. Какова роль аффектов во всем этом? Говоря непосредственно о теории, нам нужно распространить деконструкцию западного субъекта Деррида на нечеловеческую агентность софта (описанную Бруно Латуром и его последователями по акторно-сетевой теории). Только тогда мы сможем получить более четкое понимание культурной политики агрегаторов, забытой роли поисковых служб и непрекращающихся войн правок внутри Википедии.

Вместе с социологами мы можем заявить, что акцент на Больших данных как на «ренессансе социального» представляется откровенной «позитивистской наукой об обществе». На данный момент, впрочем, не видно критической школы, которая могла бы дать адекватную оценку социальной ауре гражданина-как-пользователя. Термин «социальное» был успешно нейтрализован в наиболее циничной редукции до порнографии данных (data porn) и ее тревожных тенденций. Возрожденное как классный концепт для частных платформ и, впоследствии, корпоратизированных англоязычных медиаисследований, «социальное» не проявляет себя ни как «инакомыслящее», ни как «субкультурное». Социальное организует Я как техно-культурную сущность, специальный эффект программного обеспечения, а функция отклика в реальном времени вызывает у многих зависимость. В современных дискуссиях об интернете социальное никак не соотносится ни с Социальным Вопросом, ни с каким-либо намеком на социалистическое мышление или социализм как политическую программу.

Одновременно, благодаря простоте Facebook, онлайн-опыт стал глубоко человечным: цель этой человечности — Другой, а не информация. В идеале Другой прямо сейчас онлайн. Коммуникация работает лучше всего в режиме 24/7, глобально, мобильно, быстро и доступно. Наиболее ценны спонтанные взаимодействия с добавленными в друзья пользователями на скорости чата. Это — социальные медиа во всей своей красе. Нас приглашают «отрыгнуть мысль, которая есть у нас в голове прямо сейчас — вне зависимости от ее качества и ее связи с другими мыслями» [25] . Согласно научной литературе, социальное присутствие и молодежный тип поведения заданы по умолчанию. Мы создаем социальную скульптуру, а затем, как это обычно происходит с большинством концептуальных и требующих участия произведений искусства, бросаем ее, оставляя для чистки анонимным работникам. В этом заключается символ веры и судьба всех социальных медиа, которые запомнятся в том числе тем, что представляли собой исторически специфическую форму не-совместности (non-togetherness), сложившуюся после 11 сентября 2001, — форму, которую счастливо забудут после того, как что-то другое отвлечет наше внимание и сожрет наше извечное настоящее.

Говорят, что социальные медиа выросли из виртуальных сообществ, описанных Говардом Рейнгольдом в его одноименной книге 1993 года, но насколько нас должна заботить попытка заново обрисовать наиболее корректную генеалогическую картину? Многие сомневаются, что Facebook и Twitter, существуя в виде платформ для миллионов пользователей, все еще воспроизводят аутентичный опыт онлайн-сообщества. Имеют значение только темы в трендах, новые платформы и свежие приложения. Историки Силиконовой долины однажды будут так объяснять подъем социальных сетей: на останках кризиса доткомов появилась горстка выживших, которой повезло находиться на задворках бума и последовавшего спада электронной коммерции, и именно эти выжившие пересобрали жизнеспособные концепции эпохи веб 1.0, сделав акцент на переходе власти к пользователю как производителю контента. Секрет стартовавшего в 2003 году веб 2.0 — это комбинация бесплатной загрузки контента в интернет с возможностью комментировать аналогичные попытки других людей. Интерактивность всегда состоит из этих двух компонентов: действия и реакции. Крис Кри (Chris Cree) определяет социальные медиа как «коммуникационные форматы для публикации произведенного пользователями контента, которые дают некоторый уровень пользовательского взаимодействия» [26] — проблематичное определение, вобравшее в себя многое из более ранней компьютерной культуры. Было бы неправильно сводить социальные медиа лишь к загрузке контента и самопродвижению. Мы неверно понимаем социальные медиа, если рассматриваем их просто как канал для маркетингового монолога в духе масс-медиа; мы не можем оставить за бортом такие элементы, как личное взаимодействие между двумя людьми и вирусное распространение информации внутри небольших групп.

Как замечает Эндрю Кин (Andrew Keen) в «Digital Vertigo» (2012), «социальное» в социальных медиа — это в первую очередь пустой контейнер. Интернет, в его показательно бессодержательной формулировке, «становится соединительной тканью жизни XXI века». Согласно Кину, социальное здесь представляет собой мощную волну, сметающую все на своем пути. Кин предостерегает, что мы можем закончить в антисоциальном будущем, с его «одиночеством изолированного человека в соединенной толпе» [27] . Пользователей, заключенных в софт-клетках Facebook, Google и их клонов, стимулируют ограничить их социальную жизнь «шерингом». Самомедиатизирующийся гражданин постоянно транслирует состояние своего бытия аморфной, глухой группе «друзей». Кин принадлежит к растущему числу в основном американских критиков, которые обращают наше внимание на побочные эффекты чрезмерного использования социальных сетей. Начиная с проповеди Шерри Теркл (Sherry Turkle) об одиночестве, предостережений Николаса Карра (Nicholas Carr) о снижении умственных способностей и неумении концентрироваться и до критики Евгением Морозовым утопичного мира НПО и озабоченности Джарона Ланье (Jaron Lanier) утратой творческого мышления — всех этих комментаторов объединяет то, что они избегают вопроса о том, чем могло бы быть социальное, если бы его определяли не Facebook и Twitter. Проблема здесь заключается в тревожной природе социального, которое возвращается к нам в виде бунта с неизвестной и зачастую нежелательной повесткой: неопределенной, популистской, исламистской, продвигаемой бесполезными мемами.

Другой как рыночная возможность, канал или препятствие? Твой выбор. Никогда еще не было так легко «автоматически подсчитать» чье-либо персональное окружение. Мы отслеживаем статистику посещения нашего блога, наше количество твитов, подписчиков и подписок в Twitter, проверяем страницы друзей друзей в Facebook или отправляемся на eBay, чтобы приобрести несколько сотен новых «друзей», которые, в отличие от реальных, точно залайкают наши последние фотографии и станут обсуждать наш модный внешний вид. Послушайте, как изобретатель RSS и ur-блоггер Дейв Вайнер (Dave Winer) видит будущее новостей в этой вселенной:
«Дай начало потоку, агрегируя ленты любимых блогеров и новостных источников, которые те читают. Поделись своими источниками со своими читателями, понимая, что практически никто из них не является исключительно читателем или исключительно источником. Смешай все. Приготовь винегрет из идей и пробуй его почаще. Соедини всех, кто тебе важен, настолько быстро, насколько это возможно, настолько автоматизировано, насколько это возможно, нажми на газ и забудь о тормозах»
Вот как программисты склеивают сегодня все подряд, соединяя пользователей с информационными объектами, а объекты — с пользователями. Это и есть сегодняшнее социальное.
[1] См.: https://en.wikipedia.org/wiki/Sociocybernetics
[3] Цит. по черновику главы «How computer networks became social» из Chesher Ch., Crawford K., Dunn A. Internet Transformations: Language, Technology, Media and Power (публикация Palgrave Macmillan, 2015 — отменена)
[4] Мало кто знает, что уже в 1953 году два компьютера, расположенные в разных местах, могли «общаться» между собой посредством модема.
[5] Science and Technology Studies — активно развивающаяся область исследований в гуманитарных науках, рассматривающая вопросы взаимоотношений науки и технологий и общества методами социологии, философии, антропологии и истории. — Примеч. пер.
[6] «Захвати Уолл-стрит» - Occupy Wall-street - глобальная серия антикапиталистических протестов, начавшаяся в Нью-Йорке в 2011-м. Ловинк делает множество ссылок на это движение, не только на его нью-йоркский вариант, и в тексте в качестве мы использовали транслитерацию Occupy вместо менее, на наш взгляд, удачного аналога и прямого перевода «Захвати». - Примеч. пер.
[7] Ницше: «Я удаляюсь в одиночестве, так как не хочу пить из общего колодца. Когда я среди других, то я живу, как они, и не мыслю о том, что я действительно мыслю. Через некоторое время начинает казаться, что они хотят изгнать мое я из меня самого и украсть мою душу». Пер. по: Nietzsche Daybreak: Thoughts on the Prejudices of Morality / Ed. M. Clark, B. Leiter, trans. R. J. Hollingdale. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 491.
[8] Концепция социального, политического и экономического развития, сформулированная, в первую очередь, социологами Ульрихом Беком и Энтони Гидденсом, предусматривающая выход за пределы разделения на правый и левый блоки в ситуации победы либеральной демократии и развития глобальной рыночной экономики. — Примеч. пер.
[9] Бодрийяр Ж. Реквием по массмедиа. Поэтика и политика. Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1999. http://sociologos.net/textes/baudrillard.htm
[10] Все цитаты Майкла Хардта и Антонио Негри (Michael Hardt and Antonio Negri) приводятся по эссе Declaration. New York: Argo-Navis, 2012. P. 18–21.
[11] Ibid. P. 35 (обе цитаты).
[12] См. переписку по теме «The $100bn Facebook question: will capitalism survive "value abundance"?» в рассылке nettime за март 2012 года. Брайан Холмс пишет в разных постах: «В современном дискурсе о Веб 2.0 более всего ограничивает употребление марксистской категории эксплуатации в строгом смысле, то есть когда твой труд отчуждается для производства продукта, а взамен ты получаешь меновую стоимость». «Меня уже много лет беспокоит то, как люди отказываются серьезно рассуждать и просто ссылаются на работы главного европейского политического философа — Карла Маркса. В этом случае утверждается, что социальные медиа эксплуатируют тебя, что игра — это труд, и что Facebook есть не что иное, как новая Ford Motor Co.»; «Что-то подобное описывает понятие "аппарат захвата", введенное Делёзом и Гваттари и развитое в истинном политэкономическом смысле итальянскими автономистами и группой авторов парижского журнала Multitudes, однако здесь не используется понятие "эксплуатации"»; «Социальные медиа не эксплуатируют тебя в том смысле, в котором тебя эксплуатирует твой начальник. Они несомненно продают информацию (о том, как ты, твои друзья и другие комментаторы реализуют свои природные способности и желания) отвратительным корпорациям, пытающимся завладеть твоим вниманием, подчинить твое поведение и так или иначе прибрать к рукам твои деньги. В этом смысле социальные медиа действительно пытаются контролировать тебя, а ты производишь для них дополнительную стоимость. Но это еще не конец истории, потому что ты тоже делаешь что-то с ними, производишь что-то свое. В теориях о сращении игры и труда (playbour) меня смущает то, что они отказываются признавать, что мы, будучи эксплуатируемыми и подконтрольными, переполнены потенциально автономной продуктивной энергией. Отказ от размышлений на эту тему — в первую очередь распространенный среди левых, к сожалению, — оставляет весь этот автономный потенциал неисследованным и частично нереализованным».
[13] Термин, применяющийся для описания протестных движений 2011 года формата Occupy. — Примеч. пер.
[14] Illouz E. Cold Intimacies: The Making of Emotional Capitalism. Cambridge: Polity, 2007.
[15] Отсылка к Хабермасу. — Примеч. пер.
[16] Личная переписка, 5 марта 2012.
[17] Benschop A. Virtual Communities: www.sociosite.org
[18] См.: Pfaller R. Ästhetik der Interpassivität. Hamburg: Plilo Fine Arts, 2008 (на немецком) и Oenen G. van. Nu even niet! Over de interpassieve samenleving. Amsterdam: van Gennep, 2011 (на голландском).
[19] См.: Ronell A. The Telephone Book. Lincoln: University of Nebraska Press, 1989, начиная со с. 2: «Вы говорите "да" почти автоматически, спонтанно, иногда необратимо. То, что вы подняли трубку, означает, что звонок прошел. Это значит и кое-что еще: вы его бенефициар, поднимающийся с места, чтобы удовлетворить спрос, чтобы вернуть долг. Вы не знаете, ни кто звонит, ни для чего вас вызывают, и тем не менее вы предоставляете свое ухо, отвлекаетесь от чего-то, получаете указания». Исторический кейс в данном случае — телефонный звонок Хайдеггеру из штаба Штурмовых отрядов (с. 6). Как считал сам Хайдеггер, его отношения с национал-социализмом начались с этого звонка. Ронелл пытается доказать, что Хайдеггер попадает в ловушку: «Я хочу отследить ловушку до одного конкретного дня, одного события. Я собираюсь принять один и тот же звонок несколько раз, а затем попробую двинуться дальше» (с. 16).
[20] См.: Baudrillard J. The Masses: the Implosion of the Social in the Media // J. Baudrillard. Selected Writings. Stanford University Press, 2002. P. 210.
[21] См.: www.theatlantic.com/technology/archive/2012/12/bruce-sterling-on-why-it-stopped-making-sense-to-talk-about-the-internet-in-2012/266674 Стерлинг писал: «В 2012 году всё меньше смысла остается в разговорах об "интернете", "компьютерном бизнесе", "телефонах", "Силиконовой Долине" или "медиа", и всё больше смысла приобретает прицельное изучение Google, Apple, Facebook, Amazon и Microsoft. Эта пятерка огромных американских вертикально организованных хранилищ трансформирует мир по своему образу и подобию. Если вы Nokia, или HP или японский производитель электроники, они крадут весь ваш кислород. Много всего еще произойдет между этими пятью гигантами в 2013. Они никогда не соревнуются лицом к лицу, но все они зачарованы "подрывом"».
[22] Большая часть интернет-трафика за 2014 год была сгенерирована ботами, согласно докладу Incapsula's Bot Traffic Report 2014. В этом году 56% трафика всех вебсайтов обеспечили боты, 29% которых были охарактеризованы как «плохие», а оставшиеся 27% — как «хорошие». См.: www.scmagazine.com/bot-traffic-overall-decreased-from-2013-incapsula-report-says/article/390564
[23] См.: Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2000.
[24] Присказка Профессора Профессора, баварского персонажа, который говорит по-английски с сильным немецким акцентом в мультсериале «The Secret Show» производства BBC, 2007.
[25] www.nytimes.com/2012/02/25/us/25iht-currents25.html?_r=1
[26] См. больше на http://successcreeations.com/438/definition-of-social-media/#ixzz1nJmIQl1c
[27] Keen A. Digital Vertigo. New York: St Martin's Press, 2012. P. 13.