Тексты
Большевизм, ситуационизм, акционизм
О становлении революционной агитации
Автор: Павел Митенко
Публикация: 09/11/2018
В мае этого года журнал DOXA организовывал конференцию «Верните мне мой 1968». Мы публикуем расшифровку доклада Павла Митенко «Большевики, Ситуационистский интернационал, Московский акционизм: становление революционной агитации», прочитанного в рамках дискуссии о 1968 годе в искусстве.
Павел Митенко
Участник движения Московского акционизма 90-х, исследователь акционизма и художественный критик.
Как же связаны между собой большевизм, ситуационизм и акционизм? Я предлагаю ответить на этот вопрос через сравнение их друг с другом в контексте событий 1968-го. Во-первых, эти события не находятся в центре моих исследовательских интересов, но они сильно повлияли на меня, особенно через знакомство с творчеством Ситуационистского инернационала. Май 68-го мне больше знаком через творчество ситуационистов. Во-вторых, мой доклад посвящен не ситуационистскому 1968-му как таковому, но постольку, поскольку он имеет отношение к российским реалиям, а именно к Московскому акционизму. Наконец, я бы хотел провести связь между Ситуационистским интернационалом и Московским акционизмом, западным 1968-м и российскими 1990-ми через обращение к кинизму.

Последний свой курс в Коллеж де Франс Фуко посвятил «смелости истины», на русский язык его название перевели как «Мужество истины», но такой перевод представляется сексистским. Этот курс был посвящен кинизму. Фуко считал, что кинизм пронизывает историю Европы, но кинистский импульс передается в истории не через доктрину, которая не так уж и развита, не так сложна, но в большой степени через образ действия, через практики. Когда речь идет о кинизме, нужно иметь в виду доктрину и практики одновременно. Он выделял три основных явления, на которые повлиял кинизм.

  • Одно явление — антицерковный христианский аскетизм.

  • Второе — практики активизма, но не в плане каких-то подпольных групп или наоборот какой-то институализированной политики, а в плане активного образа жизни, который порывает с ценностями, условностями, правилами общественной жизни, с тем чтобы манифестировать подлинную жизнь — жизнь, связанную с идеей освобождения, требующую некого разрыва с настоящим, с общепринятым.

  • Третье, на что повлияли кинические практики и доктрина, — современное искусство. Фуко считал, что функции кинизма находятся в центре современного искусства, так как жизнь художника подтверждает «истинность» искусства художника, позволяет произведению искусства состояться, то есть это некая особенная жизнь, которая позволяет состояться искусству вообще. Искусство и жизнь подтверждают друг друга — эту тему, согласно Фуко, тоже инициирует кинизм.

Мне хотелось бы развить эти соображения Фуко, потому что я считаю, что кинизм близок не только названными явлениям. Есть некоторые явления и в европейской и российской истории, которые не только заимствуют какой-то элемент кинического диспозитива, но более того, вновь собирают все эти элементы вместе. Эти явления сами можно назвать кинизмом, неким новым кинизмом.
Мишель Фуко, 1968 год
Не боясь указать на очевидность, назовём среди таких явлений Ситуационистский интернационал. Не важно, что доктрины античных киников и тексты СИ не всегда так уж похожи. Как я уже говорил, ссылаясь на Фуко, для кинизма важны в первую очередь практики. Однако, дискурс СИ, как и дискурс киников, не составляя выстроенной теории, тем не менее очень интересен. Давайте посмотрим на текст СИ, написанный для несостоявшейся акции захвата парижского офиса ЮНЕСКО. Его должны были распространять в качестве листовок. В этом манифесте ситуационисты сформулировали ключевые положения эстетико-политической программы, до сих пор задающие горизонт авангардных практик, художественных или политических.

  • Всеобщее участие.

  • Против сохранённого (материального) искусства / за организацию непосредственно переживаемого момента.

  • Против фрагментарного искусства. Новое искусство будет глобальной практикой, соединяющей все необходимые революционные элементы. (Искусство — это не часть ситуации, как картина или инсталляция, но также организация, бунт, общение, материальная обусловленность, короче, переопределение всего созвездия обстоятельств, определяющих ситуацию.) В большинстве случаев оно будет коллективным творчеством, осуществляемым на принципах анонимного участия.

  • Против одностороннего искусства. Искусство будет искусством диалога, искусством взаимодействия

Ситуации — это не только произведения искусства, а в первую очередь то, что происходит между участниками ситуации. Например, люди собираются в каком-то пространстве, какой-то аудитории, и происходит событие, которое создаёт нечто новое между ними. И в этом событии может быть задействована живописная работа или музыкальное произведение — может, кто-то будет играть на инструменте, но главное — это событие, лишь частью которого это исполнение является. Ещё раз задумаемся, что это за полнота элементов. Искусство, отношения между людьми, участие в политическом процессе, критический анализ общества... То, что можно было бы назвать, следуя Фуко, термином «диспозитив», материальным механизмом отправления власти, сетью элементов, определяющей диспозицию властных отношений. Произведение искусства является лишь одним элементом диспозитива.
Сорбонна, 1968 год
Эта программа ситуационистов задает развитие радикального, авангардного, политически-ангажированного искусства до наших дней. Если посмотреть на современное искусство, на его радикальные проявления, среди самых известных имён можно назвать Томаса Хиршона, Артура Жмиевского — все эти практики развиваются в ситуационистской парадигме.

Другое явление, киническое от начала и до конца — это Московский акционизм. Все знают акционистскую группу Pussy Riot, например, чтобы было понятно о чём речь. И мне представляется, что когда мы говорим о необходимости возвращения «нашего 68-го», мы должны обратить более пристальное внимание на российские 90-е, увиденные сквозь призму Московского акционизма.

Связь между 68-м и 90-ми проходит для меня в первую очередь через эти два явления Ситуационистского интернационала и Московского акционизмма (далее МА). На мой взгляд, МА полностью укладывается в парадигму, заданную СИ, но формируется он без представления о идеях СИ, самостоятельно, оживляя кинизм в новую «посткоммунистическую» или «постсоветскую» эпоху. Первая акция этого движения произошла в в 1991 году и оно до сих пор существует — скажем, «Тихий пикет» я считаю акционистской практикой.
Я немного смущен тем, что выступаю в секции, посвященной искусству, потому что Ситуационистский интернационал и Московский акционизм много усилий потратили на критику искусства, чтобы отделить то, чем они занимаются, от того, чем занимаются художники. Практики ситуационистов и практики акционистов не умещаются в рамках того, что мы приняли считать искусством, как и в рамках того, что мы считаем активизмом. Они возвращают к кинизму во всей его полноте, сочетая и художественные элементы, и политические, и этические — с тем, чтобы заявить радикальную критику культуры от лица природы и разума, которая и отличает кинизм. Кинизм всегда презирает культуру и никогда не упускает возможности опустить на землю возвышенные эскапады, в которые часто пускаются художники, литераторы и философы. Кинизм выставляет на показ то, что вытесняется из культуры как нечто позорное и недостойное, разоблачая лицемерие культурной сферы.
Группа «Радек», «Против всех», 1999 год
Продолжая тему кинизма СИ и МА, можно вспомнить акцию ситуационистов, которая очень похожа на акцию Pussy Riot и другие акционистские события. Я имею в виду акцию, совершенную в соборе Нотр-Дам де Пари в 1950 году. Во время пасхальной мессы участники Леттристского интернационала в костюмах священников проникли в знаменитый собор и во время затишья в пасхальной мессе вышли на кафедру, где в изысканных выражениях объявили о смерти Бога. Важно, что это происходило во время прямой телетрансляции службы, что добавляло остроты происходящему. Эта акция является максимальным схождением между практиками СИ и МА. Это схождение определяют следующие элементы: скандальное событие, которое прерывает размеренный ход вещей; его трансляция в медиа; телесный жест, создающий скандал и отсылающий к ситуационистскому «непосредственно переживаемому моменту», телесному присутствию, сообщающему нам нечто через жест и через дискурс. Всё это так напоминает кинизм... Всё это так напоминает нам о революции...

Возвращение нашего 68-го, а точнее возвращение того освободительного потенциала, который остался захороненным где-то в конце 80-х и начале 90-х требует размышлений о революции. О революционной борьбе о революционной стратегии и тактике, создании организации или цепей солидарности и альянсов, способных противопоставить угнетению свои действия и свои идеи. В чем же заключается акционистская революция? Я хочу показать это через сравнение Московского акционизма с ещё одним явлением, революционным — да, киническим — не вполне, таким особенным и трансверсальным явлением как революционная агитация в России. Продолжая этот ряд: СИ, МА... агитацией большевиков, мы должным образом расставляем акценты в анализе первых двух явлений, поскольку коренятся они не в художественном поиске и не в том, что мы привыкли называть политической борьбой или активизмом, но в революции прежде всего. Обращение к большевистской агитации позволит нам оценить революционный потенциал МА. А обращение к МА позволит внести коррективы в представления о революции столетней давности.

Чтобы дать представление о высоте того пьедестала, на который русские революционеры начала ХХ века возносили агитацию, достаточно привести две цитаты из классической работы Владимира Ленина «Что делать?» Он пишет: «Проглядеть революцию всего менее рискует именно тот, кто ставит во главу угла всей своей и программы, и тактики, и организационной работы всенародную политическую агитацию, как делает "Искра"» И «Поэтому основным содержанием деятельности нашей партийной организации, фокусом этой деятельности должна быть такая работа, которая и возможна и нужна, как в период самого сильного взрыва, так и в период полнейшего затишья, именно: работа политической агитации, объединенной по всей России, освещающей все стороны жизни и направленной в самые широкие массы». Одиночная фигура агитатора, возвышающаяся над людской толпой с импровизированной трибуны стала знаком военно-революционного времени начала ХХ века. Все агитировали всех. В логике Ленина, фигура революционера и фигура агитатора совпадали. Простота такого определения революционной деятельности компенсируется сложностью явления агитации. Эти цитаты Ленина выбраны потому, что точно расставляют акценты. Как показывает анализ революционных текстов и практик, пространство агитации натянуто между тремя полюсами:
  • Первый — агитация есть декларация. Она оценивает положение дел, показывает выход из плачевной ситуации, объявляя программу и цели.

  • Второе — агитация есть стратегия и тактика, она показывает направление движения, призывает к столкновению или к его избеганию, выбирает место восстания, координирует действия по его подготовке, включает набор техник распространения информации, риторические приёмы.

  • Наконец, третье, — агитация включает организационный момент: строительство партии, партийная дисциплина, механика внутрипартийного взаимодействия, издание газеты и ее распространение через сеть агитаторов на местах, создание этой сети, сбор агитаторами информации, улавливание ими настроений рабочих, распространение газет и листовок — иначе говоря, связь внутри партии и связь партии с «массами».

Для большевиковагитация есть средство, с помощью которого партия управляет массами. Акционистские действия, имея те же опорные точки, декларации, стратегии и тактики, организации, совершают переворот в отношении большевизма в каждой из этих точек. Акционизм декларирует, но для него действие важнее слов. Он не указывает направление восстанию, но начинает с микровосстания, каким является каждая акция. Акционисты опираются не на централизованную партию, но формируют децентрализованное движение независимых ячеек, групп. Если агитация большевиков начинается с больших нарративов и больших идей, в жертву которым приносятся жизни людей и, в первую очередь, самих революционеров. То для акционистов всё начинается с тела, его нужд, его возможностей, которые неизвестны и которые акционисты испытывают вновь и вновь, открывая новые горизонты мысли, чувственности, заразительности действий и мыслей...
Дискуссия
Мавроматти О. «Не верь глазам», 2000 год
— Как вы можете оценить неоднозначную реакцию общества на творчество Александра Бренера, ведь его искусство часто играет против него? Пропаганда масс-медиа оказывается сильнее, чем его перформансы. В этом смысле встает вопрос об актуальности его деятельности.
Да, но Бренер был в первой волне, тогда были другие масс-медиа и другие эмоции. Ваша проблема встаёт, скорее, в связи с акциями Pussy Riot. Взаимодействие с масс-медиа должно быть продумано — чтобы акция не была перехвачена другими силами. Например, в общественном сознании акция Pussy Riot в ХХС была присвоена либеральной оппозицией. В этом смысле мне кажется очень удачной тактика Тихогопикета (далее ТП), который действует в социальных сетях, предполагающих возможность диалога. Тихийпикет — это постоянный диалог, а не яркая вспышка и медийная лихорадка, и движение ТП до сих пор никем не присвоено, оно самостоятельно вырабатывает собственный смысл и значение.
— «Тихий пикет» — это о чем вообще?
ТП — это движение, существующее с 2016 года и до сих пор, в котором участвуют в основном девушки, находящиеся в публичном пространстве с плакатами.. В марте 2016 года Дарья Серенко начала бессрочную эту акцию — она выходила в публичное пространство с плакатом, надписи на котором варьировались по форме и смыслу: короткие, иногда поэтические тексты, рисунки, простые вопросы, политические слоганы, иногда статистика. Затрагиваемая проблематика — от лично пережитого до социально-политических вопросов, в которых темы феминизма, ЛГБТК-сообщества, различного рода дискриминированных занимают центральное место.
— В чем отличие «Тихого пикета» от множества других акций протеста и пикетов, которые происходят сегодня в Москве?
Участники ТП едут на работу или учебу и все время находятся вместе с каким-то плакатом, который прикреплен к телу или находится в руках. Практика «Тихого пикета» отличается от практики одиночного пикетирования тем, что ТП связан с постоянным диалогом — диалогом с прохожими и пассажирами, который потом обычно продолжается в социальных сетях. Это не позирование для фото-отчётов традиционных пикетов, которые я не хочу обесценить этим замечанием.
— То есть это некий акционизм, который вы пытаетесь выделить как направление в искусстве? Можно ли надпись на футболке отнести к этому движению?
Есть явление акционизма, а внутри него есть разные группы, разные люди и тактики. Движение Тихийпикет — одно из акционистских явлений. Участники ТП провоцируют горожан на диалог, но это не жесткая провокация, которую мы ждём от акционистов. Этот диалог предполагает доброжелательность, спокойствие, информированность, достоверность и такие вещи, которые существенным образом меняют парадигму акционизма. Вот вам может показаться, что Pussy Riot, группа состоящая примерно из десяти человек, или даже ТП, у которого есть участники в 60 городах в 10 странах, — не может сравниваться с большевистской партией, в которой состояли десятки тысяч участников. Но если мы посмотрим на Национал-большевистскую партию... Это довольно сложное явление, и я не считаю, что это акционистская партия, потому что она была иерархически организована и объединены авторитетом вождя. Но основной их стиль, их агитационный инструмент — именно акции. Таким образом, акционизм может занять место агитации внутри довольно большой политической силы. Я пытаюсь взглянуть на акционизм именно в такой перспективе, пытаюсь понять смысл явления и понять его возможные перспективы.
— Мне кажется, не любой акционизм политизирован. Зачастую даже сами участники заявляют какие-то идеи, но эти идеи могут носить эпатажный характер, например, можно вспомнить «Ансамбль Христа Спасителя и Мать Сыра Земля», или Бренера, хоть он и является и художником, и политическим активистом, но всё равно диалог у них совершенно не системный, не имеет каких-то чётких ориентиров. Есть ещё чистый акционизм, никак не связанный с политикой, акционизм Олега Кулика или Олега Мавроматти, а есть абсолютно политические акции у Бренера или Петра Павленского, которые существуют именно как политическое искусство, и хоть эти явления довольно близки, здесь нужно какое-то разделение.
Я бы вот что вам ответил… «Ансамбль Христа Спасителя и Мать Сыра Земля» не устраивают траснгрессивных действий в публичных местах.
Бренер А. «Елицин, выходи!», 1995 год
— Они устроили какую-то акцию на концерте, поднялись на сцену, хотя их никто не приглашал, стали исполнять свою музыку. И это была такая совершенно акционисткая деятельность, так как музыка их, по сути, совершенно не музыкальная, ряд композиций сводится к каким-то лозунгам, например, есть композиция «Никакой Украины нет», в которой в течении двух минут тишина. Это вполне себе такое акционистское искусство, на мой взгляд.
Отличие, которое сразу бросается в глаза, заключается в том, что акции происходят в публичном пространстве, а не в закрытом. Концерт же происходит в закрытом или огороженном пространстве, месте культурного производства, а не в месте демонстрации верховной власти. Это не то пространство, где власть утверждает себя непосредственно. Акционизм больше тяготит к таким местам, как Красная площадь.

Действительно, не все акции, исполненные акционистами, являются акциями. Даже Бренер делал и перформансы, например, «Любит. Не любит» в галерее ẌL. Я проясню еще некоторые отличительные аспекты акционизма в сравнении с агитацией, подчёркивая, всё же его революционное значение, которое и отличает его от искусства перформанса, следующим образом: «Революционной силой обладает только связь желания с реальностью, а не бегство в формы представления», как выразился Фуко, сильно повлиявший на ранних акционистов [«Предисловие к американскому изданию "Анти-Эдипа"»; c. 9]. Акционисты направляли свою критику на любые формы художественной и политической репрезентации реальности. Акционисты не жертвуют телом ради идеи, но, раскрывая подавленные возможности тела, открывают в нем способность иметь идею. И наоборот, идея для них ничего не стоит без телесного воплощения, публичного, политического. Политическим элементом акционизма является трасгрессивное действие в публичном пространстве, а не только декларация, которая сопутствует ему. Акционизм разрушает «театр легитимности» (Джудит Батлер), который накладывается на публичное пространство властью. Акционизм нарушает функционирование этого театра, освобождая пространство для свободного действия. Тело само говорит в акционизме, связывая слово и действие. Что же это меняет в технике агитации? Для Ханны Арендт свободы не существует вне действия, вне исполнения свободы, то есть её политического воплощения. Большевистская агитация есть выстраивание пространства, обрамляющего слова и возвышающего их среди публики. Акция есть, напротив, смешение слова, действия и публики в одном акте. Большевистская агитация агитирует обещанием свободы, акция агитирует самой свободой и ее исполнением. Поэтому акция сама есть восстание и осуществление свободы, а не только агитационный призыв к их свершению.