Переводы
Быть ленивым
Перевод интервью Ролана Барта
Автор перевода: Антон Стешенко
Редактор перевода: Армен Арамян
Оригинал текста: Roland Barthes. Dare to be Lazy / Roland Barthes. The Grain of the Voice: Interviews 1962-1980. NY: Hill and Wang
Публикация: 29/03/17
Быть ленивым!
Ничего не делать. Смотреть, как растет трава. Плыть по течению жизни. Будто каждый день – воскресенье…
Ролан Барт рассказывает о прелестях праздности:
— Как бы вы проанализировали лень, ключевое понятие в студенческой мифологии?
— Лень – это не миф, это фундаментальное и квази-натуральное, данное нам в схоластической ситуации. Почему? Потому что школа – это структура принуждения, а праздность дает возможность для студента возразить этому принуждению. Любой предмет обязательно включает в себя силу принуждения тогда, хотя бы когда подросткам не интересны преподаваемые им вещи. Лень может быть ответом на подобное подавление, субъективной тактикой для того, чтобы взять контроль над скукой, показать, что человек её осознает, и таким образом ее "диалектизировать". Это не прямой ответ, не открытый протест, потому что студент не обладает средствами противостоять этим ограничениям напрямую; отворачиваясь, студент избегает кризиса. Иными словами, лень студента имеет семантическую ценность, она принадлежит к коду студенческой аудитории, к естественному языку студента.

Если мы посмотрим на этимологию этого слова, то заметим, что piger, латинское прилагательное (французское слово paresse (леность – прим. пер.) происходит от pigritia), означает «медленный». Это самый грустный, самый негативный образ лени, который означает исполнение дел, но плохо, против чьей-то воли: удовлетворить институцию необходимым ответом, но ответом, который отлынивает.

С другой стороны, в греческом языке слово для «ленивый» – это argos, сокращенное от aergos, проще говоря: «тот , кто не работает».
Древнегреческий – гораздо более откровенный язык, чем латынь.

Мы уже можем мельком заметить возможность определенной философии лени в этом небольшом этимологическом разногласии.
Я был учителем в старших классах только один год. Моя концепция схоластической лености не вытекает из этого опыта, но больше из моих воспоминаний студенческой жизни. Иногда я спонтанно возвращаюсь к схоластической лени в метафорической форме и в моей текущей жизни, которая, в принципе, не имеет ничего общего с той, которая была в годы ученичества; часто, столкнувшись со скучными или раздражающими задачами, например разбором почты, чтением рукописей и т.д., я бунтую и говорю себе, что я просто не могу все это сделать, подобно студенту, который не может сделать свою домашнюю работу. В такие моменты, лень ощущается болезненно, поскольку для воли она является болезненным переживанием.
— Какое место вы отдаете – или должны уступить – лени в своей жизни, в работе?
— У меня есть искушение сказать, что я не оставляю никакого места в моей жизни для праздности, и что это само по себе является ошибкой; я чувствую, что чего-то не хватает, что-то здесь не так. Я часто попадаю в ситуации, когда мне приходится прикладывать определенные усилия, чтобы сделать дела. Когда я их не делаю, или, по крайней мере, пока я их не делаю (потому что, как правило, работа все же выполняется), именно лень навязывает мне себя, а не наоборот.

Очевидно, эта стыдливая леность не принимает формы «вообще ничего не делания», которая является выдающейся и философской формой лени.

В какой-то момент своей жизни я позволял себе самую малость этой эйфорической праздности, предаваться лени, то, что я мог себе позволить после послеобеденного сна до четырех или пяти часов пополудни. Я расслаблялся и слушался своего тела, которое было сонным, не особо энергичным.

Я не пытался работать, я делал то, что мне хотелось делать.

Но это была жизнь в деревне, во время лета. Я немного занимался рисованием, слонялся по округе, как делают многие французы. Но в Париже я больше вовлечен в необходимость работать и в сложность работы. Здесь я позволяю себе войти в ту форму пассивной лености, отвлечение, повторение всяких отвлекающих привычек, которые есть у каждого: сделать чашку кофе, взять стакан воды… Более того, абсолютно вероломно, вместо того, чтобы приветствовать ситуации, которые меня отвлекают, я очень раздражаюсь на человека, который их создает. Я с трудом справляюсь с постоянными звонками и визитами, которые, на самом деле, отвлекают меня только от той работы, которую я сейчас не делаю.
Кроме этого рода отвлечений, я знаком и с другой формой болезненной лени, которую я бы упомянул подобно Флоберу, назвавшему ее своим «маринадом». Это означает, что ты как бы бросаешь себя на кровать или диван и «маринуешься». Ты ничего не делаешь, твои мысли кружатся вихрем вокруг тебя, ты слегка подавлен… У меня подобные «маринады» случаются довольно часто, но они никогда не бывают дольше 15 или 20 минут.. Затем снова бодрость берет вверх.

На самом деле, я думаю, что я несчастлив в том, что у меня нет свободы и силы ничего не делать. Бывают моменты, когда я бы действительно хотел отдохнуть. Но, как сказал Флобер: «От чего ты хочешь, чтобы я отдохнул?».

Я не могу поместить какую-либо праздность в мою жизнь, в которой все меньше свободного времени. В отличии от моих друзей, у меня остается только работа, либо довольно хмурая леность. Я никогда особенно не интересовался спортом, и я уже слишком стар для него сейчас, в любом случае. Так что вы хотите, чтобы кто-то вроде меня делал, если он решит не делать ничего?

Читать? Но это моя работа. Писать? Снова работа. Вот почему я поклонник рисования. Это абсолютно безвозмездное занятие, телесное, в конце концов эстетичное и в то же время поистине успокаивающее, настоящая леность, потому что здесь не вовлечены ни гордость, ни нарциссизм, поскольку я всего лишь любитель. Мне все равно, рисую ли я хорошо или плохо.

Что же остается? К концу своей жизни, в Швейцарии, Руссо занялся вязаньем.

Вопрос о вязании можно поставить без излишней иронии. Вышивание – это тот самый жест некоторой праздности, кроме случаев, когда человек попадает под силу желания завершить начатую работу. Но обычаи запрещают мужчинам вышивать.

Положение дел не всегда было таким. Пятьдесят или сто лет назад, мужчины повсеместно занимались вышивкой шерстью по ткани, но сегодня это уже невозможно.

Возможно, самым нетрадиционным и поэтому воистину скандальным случаем, который я когда-либо видел в своей жизни – скандальным для наблюдавших людей, а не для меня – был эпизод с молодым мужчиной, сидевшим в вагоне метро в Париже, который достал из своей сумки спицы с нитками и открыто начал заниматься вязанием. Все ощущали скандальность происходящего, но никто ничего не сказал.

Сегодня, вязание – это идеальный пример ручного занятия, которое минималистично, ничего не требует взамен, не требует своей завершенности, но оно все еще представляет собой красивую и успешную праздность.

Мы должны также иметь в виду, что собой представляет леность в современной жизни. Вы когда-нибудь замечали, как люди говорят о праве на досуг и отдых, но никогда не говорят о праве на лень? Мне даже интересно, существует ли такое понятие как «ничего-не-делание» в современном западном мире?

Даже люди, которые ведут образ жизни совершенно отличный от моего, более отчужденный, тяжелый, трудовой образ жизни, когда у них есть свободное время, они не делают «ничего», они всегда чем-то заняты.
Я вспоминаю этот образ… Когда я был ребенком, подростком, Париж был другим. Это было до войны. Летом было жарко, жарче, чем сейчас, по крайней мере, мне так кажется. Вечером, когда было жарко, вы часто могли видеть парижских консьержей – в том время их было много, они составляли целую институцию – они выносили свои стулья на улицу к дверям домов и просто там сидели, ничего не делая.

Это был образ праздности, который исчез. Я его больше не вижу… В современном Париже не так много жестов праздности. В конце концов, даже в кафе она существует с побочными явлениями: есть разговоры, «видимость» деятельности. Это не настоящая праздность.

В наше время, праздность состоит не в «ничего-не-делании», поскольку мы на это неспособны, но в урезании времени как можно чаще, в его диверсификации. Это то, что я делаю в небольших масштабах, когда придумываю, на что отвлечься от работы. Я нарезаю время. Это способ стать ленивым. И все же, я желаю иного вида лености.

Я всегда восторгаюсь простотой этого дзен-стихотворения, которое могло бы быть поэтическим определением особой праздности, о которой я мечтаю:

Сидя мирно, ничего не делая,
Весна приходит,
И трава растет сама по себе

Более того, стихотворение представляет очаровательный анаколутон (неожиданную перемену структуры фразы – прим. переводчика), разрыв в грамматической конструкции.Тот, кто мирно сидит, не является субъектом предложения, это не Весна, которая садится. Разрыв в конструкции, намеренный или нет, четко указывает на то, что в ситуации праздности субъект почти лишен своего постоянства в качестве субъекта. Он децентрализован, не в состоянии даже сказать «Я». Это было бы истинной праздностью. Быть лишенным, в определенные моменты, необходимости говорить «Я».
— Будет ли любящий человек тем самым, кто желает подобной праздности больше всех?
— Праздность, искомая влюбленным, – это не только «ничего-не-делание», это прежде всего «ничего-не-решание».

В отрывке «Фрагментов любовной речи», озаглавленном «Что нужно сделать?», я говорю, что влюбленный, в определенные моменты, пытается организовать «маленький уголок праздности» в постоянном напряжении страсти.

В действительности, влюбленный, которого я пытаюсь описать, постоянно задается вопросом, что он должен делать: «Должен ли я позвонить? Должен ли я сходить на свидание? Должен ли я остаться дома?»

Я особо отметил такой факт: «Что нужно сделать?», эта материя обдумываний и решений, которая возможно составляет наши жизни – похожа на буддистскую карму, взаимосвязанные причины, которые постоянно призывают нас к действию, к ответу. Противоположностью кармы является нирвана. Итак, когда один сильно страдает от кармы, другой может постулировать или фантазировать о нирване. Тогда праздность приобретает форму полной аннигиляции.

Подлинная леность была бы на дне лености как «ничего-не-решания», как «бытия-здесь». Подобно неуспевающим ученикам, которые сидят на задних партах класса и не имеют никакого иного качества кроме нахождения здесь.

Они не участвуют, они не исключены, они просто там и точка, подобно шишкам.

Это то, чего мы порой так страстно желаем: быть здесь, ничего не решать. Я думаю, есть одно даосское предписание о праздности, как мне кажется, о «ничего-не-делании» в качестве «ничего-не-двигания», «ничего-не-решания».
Мы можем также вспомнить некоторые соблазны толстовской морали в той мере, в которой человек мог бы вопрошать, если бы у него не была права ничего не предпринимать в момент противодействия злу. Толстой отвечает «да» и говорит, что ничего не делать – лучший вариант, поскольку человек не должен отвечать на зло еще большим злом.

Нет необходимости говорить, что эта мораль сегодня полностью дискредитирована. Но если бы мы могли продвинуть эти идеи еще дальше, праздность стала бы важным философским решением проблемы зла. Не отвечать. Но еще раз, современное общество не особо ладит с нейтральным отношением к вещам и считает леность невыносимой, как если бы она была сама по себе главным злом.

Что ужасно в праздности, так это то, что она может быть самой банальной и стереотипной вещью на земле, самым безрассудным поведением, точно так же, как может быть и самым вдумчивым.

Это может быть естественной склонностью, но также и победой.
— Эта вдумчивая праздность, не это ли Пруст называл Ie Temps perdu ("утраченное время")?
— Отношение Пруста к работе писателя – это нечто совершенно особенное. Его шедевр (речь идет о романе "В поисках утраченного времени" – прим. переводчика) построен на теории непроизвольной памяти, восхождения к поверхности воспоминаний и ощущений. Это свободно текущее вспоминание очевидно подразумевает некоторую праздность. Быть праздным, внутри данной конкретной перспективы, значит, используя прустианскую метафору, быть подобным мадлену (сорт печенья, пирожное – прим. переводчика), которое медленно растворяется во рту, который в этот момент бездействует. Субъект позволяет себе распадаться через память, и он празден. Если бы он не был празден, он бы вновь обнаружил себя во власти сознательной работы памяти.

Мы можем обратиться к еще одному прустианскому образу: японские бумажные цветы, плотно сложенные, которые цветут и раскрываются в воде. Это было бы праздностью: момент письма, момент работы.

И все же, даже для Пруста, писательство – это не ленивое занятие. Пруст использует иную метафору для обозначения писателя, метафору труда. Он говорит, что он пишет сочинение подобно портному, который шьет платье. Оно включает в себя непрерывное, педантичное, мародерское, конструктивное, дополняющее занятие, подобному таковому у Пруста. Потому что в конце концов, он возможно был празден первую половину своей жизни (если был!), но после, когда он ушел в затворничество ради написания «В поисках утраченного времени», он не был празден, он постоянно работал.
— В конце концов, в писательстве есть два периода. Вначале – время блуждания, которое можно даже назвать круизом, плаванием по воспоминаниям, ощущениям, случаям, которые могут расцветать. Позже – второе время, время написания за столом (для Пруста – написания в постели).

Но я действительно верю, что для того, чтобы писать, человек должен не быть ленивым, и в этом как раз состоит сложность письма. Писать – это удовольствие, но в то же время сложное, потому что оно должно охватывать участки очень трудной работы с рисками, которые оно влечет за собой: желания и угрозы праздности, искушения бросить работу, обмороки, усталость, бунт. Всего час назад я был занят конспектированием личного дневника Толстого. Это был человек, одержимый правилами жизни, подавлением режима, моральной проблемой не-бытия ленивым. Он постоянно записывает свои неудачи. Это бесконечная борьба, воистину дьявольская борьба. И в действительности, если человек является по существу ленивым или если он решает стать ленивым, что совершенно мыслимо и вполне оправдано, то такой человек не может писать.
— Существуют ли ритуалы праздности, или воскресенье – это такой же день, как и все остальные?
— Настало время сказать, что существует так же много форм праздности, сколько и профессий, может быть, столько же, сколько и социальных классов. И хотя воскресенье может быть установленным сроком праздности, очевидно, что Воскресенье учителя не такое же, как Воскресенье рабочего, бюрократа или доктора.

Но в отдельности от социологической проблемы, существует и историческая проблема дня недели, посвященного отдыху, вне зависимости от того, воскресенье ли это, или суббота и пятница, в отдельных религиях… Я имею в виду проблему ритуализированной праздности.

В крайне кодифицированных обществах, в таких как викторианская Англия, например, или в ортодоксальном иудаизме, день отдыха был и есть отмечен ритуалами, запрещающими определенные действия. Обряд опережает это желание ничего не делать. Но выходит, к сожалению, так, что как только люди начинают быть обязанными подчиняться этому ритуалу запрета, они страдают от «ничего-не-делания».

Поскольку эта праздность навязывается снаружи, она становится пыткой. Пыткой, им\ которой – скука.

Шопенгауэр сказал: «В гражданском быту скука олицетворяется в воскресенье.»
— Ребенком, я считал воскресенье довольно скучным днем. Я правда не знаю, почему, но я думаю, что дети часто думают о воскресенье как о скучном дне. В этот день нет занятий в школе, и сама школа, даже если представляет собой неоднозначный опыт для детей, является общественной и эмоционально насыщенной средой… и довольно развлекательной.

Сейчас, когда я уже вырос, воскресенье стало для меня более благоприятным днем, днем, в который все те общественные запросы, утомляющие меня в течении недели – почта, звонки, встречи – временно приостанавливаются. Это счастливый день, потому что это пустой день, день тишины, в который я я могу бездельничать, быть свободным. Потому что обетованная форма современной праздности – это, прежде всего, свобода.