$$$$
Поддержите журнал DOXA
В этом году у нашего журнала серьезные планы по развитию. Пожалуйста, поддержите нашу кампанию по сбору средств для редакции.
2008: назад в будущее
Фрагмент книги Дэвида Рансимена «Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней»
Публикация: 30/11/2018
Издательский дом НИУ ВШЭ выпускает перевод книги Дэвида Рансимена «Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой до наших дней». Мы публикуем отрывок из главы, посвящённой экономическому кризису 2008 года и его политическим причинам.
Кризис
Экономический кризис, грянувший в полную силу в сентябре 2008 г. после краха банка Lehman Brothers, оставил после себя несколько памятных эпизодов, свидетельствующих о потрясении и панике. Президент Джордж Буш, узнав о провале всей банковской системы в целом, заявил собравшимся перед ним, бледным как полотно, советникам: «Этот мерзавец пойдет ко дну»[1]. Его министр финансов Хэнк Полсон встал на одно колено перед спикером парламента Нэнси Пелоси, умоляя ее пощадить составленный им наспех план спасательных мер («Надо же, Хэнк, — ответила она, — я никогда не знала, что вы католик»). Республиканский кандидат на президентских выборах приостановил свою кампанию, чтобы вернуться в Вашингтон и поучаствовать в разгребании проблем; прибыв на срочное совещание лидеров двух главных партий, он просто уселся там, не говоря ни слова; собрание закончилось стенаниями и полным разбродом, демократы подзуживали Маккейна: «В чем план? В чем план?» Никакого плана не было[2].

В последние несколько месяцев 2008 г. политики, банкиры и лидеры делового мира столкнулись с перспективой катастрофы. Временами казалось, что они только и делают, что ежедневно и даже ежечасно от нее отбиваются. В эпицентре кризиса бывали сцены, напоминавшие величественный ужас конца октября 1962 г. Как и в те дни, угроза окончательного краха, которая какое-то время назревала, все равно возникла словно бы из ниоткуда. Масштабы происходящего почти всех застали врасплох. Устранение необычайной опасности стало делом небольшой группы мужчин (хотя, в отличие от 1962 г., было там и несколько женщин), собирающихся в изолированных помещениях (хотя в них уже не курили) и держащих в своих руках судьбы всего мира.

Полсон вместе с председателем Федеральной резервной системы Беном Бернанке и главой Федерального резервного банка Нью-Йорка Тимоти Гайтнером в период кризиса пользовались необычайно широкими полномочиями, хотя им пришлось действовать под огромным, поистине изматывающим давлением. Неверный шаг грозил эскалацией кризиса, который мог бы привести к глобальному бедствию. На горизонте даже обозначилась возможность взаимно гарантированного уничтожения, хотя на этот раз партнерами Америки в танце смерти были китайцы, а не русские. К 2008 г. китайское правительство стало самым крупным зарубежным держателем американских облигаций и других государственных ценных бумаг. Если бы китайцы решили сбросить свои долларовые активы, из-за паники или просто по злобе, американское правительство не смогло бы сдержать хаоса. Последствия уничтожения международного экономического порядка были бы пагубными и для самих китайцев, поэтому такая угроза с их стороны была бессмысленной. Однако в тяжелейшие моменты кризиса именно смысла часто как раз и не хватает.

Однако случившееся в сентябре 2008 г. совершенно не походило на Карибский кризис, поскольку события последнего были собраны в одной точке. Мир не стал дожидаться, пока Вашингтон решит его судьбу. Когда банк Lehman Brothers рухнул, правительства во всем мире предприняли отчаянные попытки разобраться с хаосом, который распространялся на все страны и грозил катастрофой. У этого ползучего кризиса не было единого центра, конечной точки; не было момента, когда можно было бы сказать, что здравый смысл наконец возобладал. Время выдохнуть так по-настоящему и не наступило. Кризис, напротив, все тянулся и тянулся, не сбрасывая мировую экономику в пропасть, но в то же время и не позволяя ей отползти назад. Отчасти проблема заключалась в том, что было сложно понять, где, собственно, край, после которого начинается настоящая катастрофа.

Перспектива международного финансового и экономического краха лишена однозначности ядерной войны; она не предвещает точечного катаклизма, оставаясь намного более неопределенной. Последствия трудно обрисовать, поскольку никто не может точно сказать, какими они будут. Массовая безработица — да, наверно, вместе с повсеместным падением уровня жизни. Закрытые банки? Возврат к бартеру? Гражданские беспорядки? Вооруженные банды, рыскающие по улицам? В 2008 г. то и дело взывали к призраку другой, Великой депрессии. Но в хрупком, сложном, переплетенном множеством связей мире XXI столетия даже это сравнение казалось очень смутным. Безымянный страх был еще хуже.

Никто во время этого кризиса не сомневался, что демократия тоже оказалась в серьезнейшей опасности. Хотя многие из главных фигурантов были назначаемыми, а не выборными чиновниками (Полсон, Бернанке, Гайтнер не имели народного мандата, как и их китайские коллеги), они были крайне ограничены тем, что сможет и чего не сможет принять общественное мнение. Никакие спасательные меры не могли быть приняты без поддержки выборных политиков, и именно поэтому Полсон встал на колено перед Пелоси. В любых решениях следовало учитывать избирателей. В то же самое время было ясно, что демократия как раз и является частью проблемы. Но дело было не в том, что из-за страха перед гневом избирателей многие выборные политики неохотно принимали решительные меры, необходимые для предотвращения катастрофы. Причины кризиса скрывались в ошибках и неверных оценках, сделанных политиками и чиновниками демократического Запада. Это была катастрофа, которую демократии навлекли сами на себя.

Этим этот кризис и отличался. Он возник по причине успеха демократии, а не из какой-то внешней постоянной угрозы. К первому десятилетию XXI в. у демократии не осталось серьезных идеологических соперников. «Аль-Каида» была угрозой, но не соперником. Китай был соперником, но не идеологической угрозой. Мысль о том, что китайский государственный капитализм может стать убедительной альтернативой западной демократии была следствием кризиса 2008 г., а не его предвестием. Некоторые попытались возложить на Китай вину за катастрофу, доказывая, что наращивание Китаем дешевого экспорта привело к дисбалансу глобальной экономики и создало для западных потребителей и правительств искушение залезть в долги ради продолжения банкета. Но если такое искушение и правда возникло, очень немногие пытались ему сопротивляться. Демократии были целиком и полностью в ответе за свою судьбу.

Сотворенный ими самими кризис ставил очевидный вопрос: знают ли люди, которые устроили этот бардак, как все исправить?

У них был один ресурс, которого в прошлом не было: опыт, накопленный за предыдущие кризисы. Одна из причин считать, что новый кризис не будет повторением

1930-х годов, состояла в том, что как раз 1930-е и должны были послужить предупреждением. Академической специальностью Бена Бернанке было изучение Великой депрессии [Bernanke, 2000]. В 2002 г. он прославился своим заявлением о том, что еще одной Депрессии никогда не случится, поскольку Федеральный резерв знает теперь, как ее предотвратить; он выучил свой урок. (Поводом для этого выступления стало 90-летие Милтона Фридмана. «Вы правы, мы это сделали, — сказал Бернанке в своей речи в его честь. — Но благодаря вам мы больше никогда этого не повторим»[3].) Однако когда разразился кризис, обещание Бернанке стало казаться излишне самоуверенным. Знание о том, как избегать прошлых ошибок, не давало никакой защиты от катастрофы, оно порождало самомнение перед ее наступлением. Если на то пошло, знание о том, что мы можем избежать неразберихи, поощряло нас ее устроить.

Была и другая проблема — нужно было понять, какой кризис прошлых лет больше всего подходит в качестве образца для сегодняшнего. В 2007 г. руководители Федераль-

ного резерва, знающие о резком росте цен на нефть, думали, что это может быть повторением 1970-х годов, когда самую серьезную угрозу представляла инфляция. Но когда начался настоящий шторм, Бернанке и его коллеги из центробанков сделали все, что могли, чтобы не допустить повторения 1930-х годов. Но то же самое сделали японские власти в 1990-е годы, что привело к непредумышленному последствию: японская экономика на два десятилетия увязла в стагнации. Могло получится так, что Америка в итоге все же станет второй Японией.

Но в одном отношении Америка все еще оставалась собой — она верила в демократическое обновление. То, что политика на момент кризиса 2008 г. оказалась настолько сумбурной, отчасти объясняется тем, что кризис совпал с президентскими выборами. Эти выборы воскресили в памяти 1933 г., когда перемены в Белом доме позволили наконец прорваться через затор экономического кризиса. В 2008 г., в отличие от 1933-го, природа перемен была ясна каждому. Рузвельт, собственно говоря, был просто еще одним политиком. Обама был чем-то бóльшим — первым афроамериканцем в Белом доме. Никакое другое изменение не могло быть более заметным и не могло иметь большего символического значения. Однако в демократии перемены, которые можно увидеть и на которые возлагается наибольшее число надежд, часто оказываются иллюзорными. Демократии могут обновляться без реальных изменений, и точно так же они порой могут изменяться, хотя никто ничего не замечает. Обама в этом кризисе не был проводником изменений. Во многих отношениях он стал воплощением неподатливости кризиса, невозможности с ним справиться.

Последствия кризиса 2008 г. все еще дают о себе знать на момент написания этой книги (начало 2013 г.). Это был трагический момент, но также и начало неопределенного, открытого переходного периода. Жить в это время — значит понять, как могут взаимодействовать друг с другом две стороны демократии, нетерпеливость и покорность. Но пока мы не поняли, как работать с напряжением между ними.
Расплата
Период с 1989 по 2008 г. был отмечен одновременно непрерывностью и разрывом. Непрерывность можно было увидеть в экономической ситуации. Разрыв — в международных делах. Непрерывность плоха для демократий, поскольку она порождает самодовольство и самотек. Разрыв плох, поскольку он создает импульсивность и агрессию.

Это сочетание оказалось чрезмерно опасным.

Этот период получил название «Великого успокоения», потому что крупные экономики (исключая Японию) показывали в этот период удивительно стабильный рост в сочетании с низкой инфляцией и подъемом фондовых рынков. Вечные шараханья от бума к краху остались, казалось, в прошлом, по крайней мере на Западе; последняя заметная рецессия до 2008 г. — та, что привела Билла Клинтона в Белый дом в 1992 г. Независимые от государства центробанки получили инструменты, позволяющие справляться с надвигающимися кризисами. Выборные политики понимали, насколько важно позволить им делать свою работу. Все казалось умиротворенным, успокоенным, регулярным. Создалось впечатление, что конец «холодной войны» привел к созданию волшебного эликсира, который позволил зрелому капитализму наконец-то устояться. В 1999 г. был безо всяких накладок запущен евро, и Европа по-прежнему процветала. На границах нового глобального благосостояния все еще случались неожиданные потрясения, наиболее значительным из которых стал кризис в Восточной Азии в 1997 г. Однако Запад перенес эти волнения довольно спокойно. Тем, у кого были деньги, новый финансовый порядок представлялся верной ставкой.

Но также это был период Великого разрыва — терактов 11 сентября 2001 г. Результатом стала внезапная трансформация климата международной политики. Едва ли не за один день мир, который, казалось, пребывал, в мире, перешел на военное положение. Западные демократии, несмотря на свою растущую экономическую устойчивость, внезапно почувствовали себя ранимыми и уязвимыми; им грозил враг, который мог быть везде и нигде. Также они все больше ссорились друг с другом. Американская позиция по отношению к угрозе «Аль-Каиды» существенно отличалась от настроений в странах Западной Европы, где мало кто хотел начинать в ответ войну. Катастрофа 11 сентября сделала свое дело — напугала главные демократии и разобщила их. В этом отношении те, кто ее устроил, достигли ряда своих целей.

Полномасштабная война с терроризмом, которая началась в 2001 г. с возглавляемого американцами вторжения в Афганистан и продолжилась вторжением в Ирак в 2003 г., оказалась дорогостоящей ошибкой. Стимулами для нее стали испуг, страх и желание отомстить. Врагу, который был везде и нигде, следовало найти дом, чтобы можно было куда-то ударить, хотя в случае Ирака выяснилось, что врага там не было (по крайней мере до тех пор, пока туда не вторглись американцы). Война дала возможность показать во всей красе мощь американской военной техники, но на самом деле она продемонстрировала то, что даже самое совершенное оружие остается все еще слишком неточным и неразборчивым, чтобы сделать свою работу и не нанести значительного непреднамеренного ущерба.

Но также войной двигали высокие мотивы — желание распространить преимущества демократии на те части света, где она еще не прижилась. Несколько главных героев этой истории, включая Джорджа Буша и британского премьер-министра Тони Блэра, считали, что устранение террористической угрозы неразрывно связано с продвижением демократии. Чтобы западная демократия могла почувствовать себя в безопасности, ей нужно было расправить крылья. «Больше всего шансов для мира в нашем мире дает распространение демократии во всем мире», — сказал Буш в своей второй инаугурационной речи в 2004 г. «Согласованные усилия свободных стран в деле распространения демократии — это прелюдия к разгрому наших врагов» [4].

В ответе Буша на угрозу демократии после терактов 11 сентября можно было услышать очевидные отзвуки ответа Вильсона на угрозу демократии в 1917 г. (в том числе и потому, что в обоих случаях этот ответ представлялся решительным поворотом: президенты, которые прежде хотели дистанцироваться от горячих точек международной политики, стали убежденными интервенционистами). Исследователи спорят, имеет ли смысл называть Буша вильсонианцем или даже неовильсонианцем. Общее мнение сводится к тому, что, скорее, нет: представление Вильсона о безопасном демократическом будущем было основано на идее коллективных международных институтов, которые объединят все страны мира; Буш презирал такие организации, включая ООН (см.: [Ikenberry et al., 2009])[5]. Вильсон хотел сделать мир безопасным для демократии; тогда как Буш хотел сделать мир безопасным посредством демократии, за счет расширения зоны ее влияния. Главной для мировоззрения Буша была идея, что демократии укрепляют мир своими действиями, а не благодаря какому-то спущенному на них сверху правовому аппарату. И самым главным в этой идее было представление о том, что две демократии никогда не пойдут войной друг на друга (это так называемая теория демократического мира). Следовательно, чем больше будет демократий, тем меньше будет войн. В этой логике, войны, которые ведут ради распространения демократии, были инвестицией в будущий мир.

Идея, лежащая в основе теории демократического мира — идея не новая. Немецкий философ XVIII в. Иммануил Кант представил одну из ее версий в своей статье 1795 г. «К вечному миру» (хотя Кант был достаточно осторожен и провел различие между миролюбивостью конституционных республик и импульсивной воинственностью некоторых несдержанных демократий). Вильсон использовал ее в своей речи, в которой объявил о вступлении Америки в Первую мировую войну, когда сказал, что, если бы европейские государства были по-настоящему демократическими, войны никогда не было бы. Та же идея была снова воскрешена в 1980-е годы, когда политологи, придерживающиеся исторического подхода, приступили к ее проверке эмпирическими данными. История XX в. показала, что либеральные демократии не воюют друг с другом — такого еще ни разу не было. Этот факт, как и мысль о том, что демократии не страдают от голода, в самом скором времени стали одними из наиболее распространенных в ту эпоху политологических трюизмов. Их цитировала Маргарет Тэтчер («Демократии не объявляют войну друг другу», — сказала она во время визита в Чехословакию в 1990 г.). То же самое сделал Билл Клинтон («Демократии не нападают друг на друга», — сказал он в своем послании президента «О положении страны» в 1994 г.). И Джордж Буш («Демократии не идут войной друг на друга», — сказал он на пресс-конференции в 2004 г.).

Когда Вильсон заявил, что демократии не воюют друг с другом, у него не было исторических данных, на которые он мог бы опираться; в те времена попросту не было достаточного количества демократических стран, чтобы можно было собрать данные. Его позиция была философской, она основывалась на разумной экстраполяции его собственного понимания политики и международного права (в этом смысле он следовал за Кантом). Тогда как у Буша уже имелись исторические данные. И если мнение Вильсона о мирном процветании демократии было, по существу, символом веры, убежденность Буша была эмпирически обоснованным описанием фактов. Но это не значит, что позиция Буша была более взвешенной или более основательной. Во всяком случае, для укрепления демократического мира посредством войны требовался даже более значительный акт веры. Им предполагалось, что сложности настоящего можно преодолеть благодаря совершенно убедительным урокам прошлого. Демократическая теория не предлагала никаких данных, подкрепляющих эту посылку. И все же Буш верил в то, что свидетельство истории на его стороне, а потому он может пойти на определенный риск.

Буш показал себя оптимистичным фаталистом: имевшиеся у него свидетельства преимуществ демократии перед другими системами правлениями сделали его слишком смелым и безрассудным. Именно это Милль называл «умеренным фатализмом», который возникает из нашего знания о том, что мир работает в соответствии с устойчивой закономерностью причин и следствий. Теория демократического мира оказалась одновременно истинной и опасной. Она опасна, поскольку она истинна: она поощряет грубые и бездумные политические действия. История не дает волшебного рецепта для создания демократического мира. Все, что она говорит, так это то, что такой мир бывает. Она не говорит нам, что с этим знанием делать. Подобно Вильсону, Буш хотел обуздать долгосрочные силы, таящиеся в демократии. Но в отличие от Вильсона, который понимал некоторые риски, Буш просто проигнорировал ближайшие опасности подобного подхода.

Демократии, возможно, и в самом деле не воюют друг с другом, но это не значит, что они знают, как укрепить мир. В любом случае попытка применить теорию демократического мира на практике натыкается на хорошо известные демократические слабости — нетерпеливость, капризность, невнимательность. Именно эту мысль Липпман отстаивал еще в 1947 г.: продвижение демократии во всем мире пагубно влияет на демократию, которая занята таким продвижением. Демократические политики и демократическое общество не способны судить о готовности других стран к демократии, поскольку они смотрят на мир сквозь призму собственного, достаточно ограниченного, опыта. Они не могут смотреть и учиться; они либо отводят взгляд, либо бросаются в гущу событий. Успешные демократии не любопытны; они замкнуты в себе и близоруки. Войны в Афганистане и Ираке пошли наперекосяк в силу плохого планирования, недостаточного знакомства с местными условиями и политических распрей, которые они спровоцировали на родине. Вот что происходит, когда демократии пытаются воспользоваться своими историческими преимуществами. Они все только портят.

Человеком, который это признал, был Фукуяма. В конце 1990-х годов он стал сторонником «Проекта нового американского столетия», который был агрессивно-оптимистическим взглядом на расширение американского влияния во всем мире (в некоторых отношениях этот проект был экстравагантной шпилькой в адрес Пола Кеннеди). К моменту войны в Ираке Фукуяма вернулся к своей более мрачной позиции начала 1990-х годов, хотя и внес в нее некоторые поправки. Американская политическая жизнь не стала мирной и тривиальной, чего он ранее опасался. Она стала безудержной и самодовольной, теперь ее увлекали глобальные решения и грандиозные замыслы. Успех демократии породил такое представление о ее возможностях, которое было чрезмерным упрощением и грозило проблемами в будущем. Создание государственной системы в такой стране, как Ирак, требовало демонтажа сложного комплекса конкурирующих друг с другом факторов, от которых, скорее всего, зависел успех начинания [Fukuyama, 2004; Фукуяма, 2007]. Если же создавать государственные системы, руководствуясь общей идеей «продвижения демократии», это в лучшем случае будет контрпродуктивно, а в худшем — приведет к катастрофе. Теперь Фукуяма отстаивал политологию с более точным прицелом, которая отдавала бы приоритет случайности перед судьбой и детальности перед обобщениями. Однако демократическое общественное мнение и в самом деле не любит вдаваться в подробности политологии. Они нужны самим политологам. Комментаторы отметили, что у человека, который объявил о конце истории, теперь появились сомнения в том, что он сделал.

Буш был безрассудным еще и в другом смысле. Он верил, что Америка может позволить себе огромные расходы на войну в Афганистане и Ираке, которые в итоге превысили расходы на Вьетнам. Это убеждение подкреплялось верой в эликсир постоянного экономического роста, пузырек с которым был раскупорен в конце «холодной войны». Во «Взлете и падении великих держав» Пол Кеннеди указал на дефицит годового бюджета США в размере 5% ВВП как на признак того, что страна движется в сторону нестабильности. Однако затем была одержана победа в «холодной войне», поэтому все эти опасения стали казаться придирками. Как отметил позже Дик Чейни, «Рейган доказал, что дефицит не имеет значения». В 1990-е годы дивиденды, получаемые от мира и процвtтания, позволили Биллу Клинтону сбалансировать бюджет, пусть и не без некоторых политических маневров. В следующее десятилетие рецепт Буша — сокращение налогов и дорогостоящие войны — снова привели к увеличению задолженности из-за роста государственных расходов. С этим можно было смириться, пока все остальное было в норме. Да и что могло пойти не так?

Сбой произошел из-за сочетания неадекватного финансового регулирования, кратковременных политических интервенций и слишком большого числа ложных надежд. Великое успокоение обернулось долгим бумом, который привел к грандиозному краху. На волне бума поднялись заносчивые руководители центробанков, назойливые политики, самодовольные экономисты, жадные инвесторы, и никто из них не хотел сказать, что выгоды, полученные от бума, подошли к концу. Ближайшие причины краха 2008 г. все еще остаются предметом ожесточенных споров, и хотя почти все согласны с перечнем факторов, способствовавших катастрофе, не удалось прийти к консенсусу относительно того, кто главный виновник. Являются ли главными виновниками инвестиционные банки, которые создавали пакеты долговых инструментов и продавали их, хотя не могли их контролировать, да и не понимали их в должной мере? Или же виноваты регуляторы, которые позволили им это? Быть может, политики, которые хотели одарить домовладением избирателей из бедных слоев, многие из которых не могли себе его позволить? Или же руководители центробанков, которые не смогли заметить предвестий надвигающегося краха? Или, наконец, виноваты экономисты, чьи теории эффективных рынков стали оправданием, для того чтобы оставить все, как есть? Ваш ответ будет зависеть от ваших политических пристрастий, а поскольку он зависит от политических пристрастий, можно найти ответ на любой вкус.

В целом, однако, кризис, разразившийся в 2008 г., стал провалом демократии. То есть это был провал ведущих демократических государств, которые никак не могли справиться с ошибками, а потом стало слишком поздно. Эксцессы всех тех лет, когда экономика процветала, в разных странах проявляли себя по-разному: например, в США, Ирландии и Испании главным симптомом был пузырь недвижимости; в Британии — чрезмерно задолжавший банковский сектор; в других, таких как Италия и Греция, симптомом стал раздувшийся и неэффективный государственный сектор; тогда как в странах вроде Германии им оказалась чрезмерная опора на дешевый рынок экспорта, созданный евро. Но нигде система не скорректировала себя вовремя; только когда ситуация вышла изпод контроля, были сделаны попытки ее исправить. Но к этому времени ущерб был уже нанесен.

Это был двойной провал. Считалось, что у демократической системы, ставшей к началу XXI в. абсолютным победителем, есть два предохранительных клапана. С одной стороны, имелось демократическое общественное мнение, которое должно действовать в качестве противовеса эксцессам политиков и других государственных чиновников: каждый раз, когда правители заходят слишком далеко, избиратели могут остановить их. С другой стороны, имелись государственные чиновники, включая независимых руководителей центробанков, которые должны были защищать от неосторожного поведения избирателей: когда общество заходит слишком далеко, технократы могут его остановить. Но все вышло не так. Напротив, получилось, что, вместо того чтобы предохранять друг от друга, две стороны демократической жизни — общественное мнение и экспертное мнение — подыграли друг другу. Одно зависело от другого, чтобы оповещать, когда вещи вышли из-под контроля.

Мораль, проповедуемая с 1980-х годов, гласила, что демократии станут стабильными, если передадут ключевые решения невыборным чиновникам. Последние смогут использовать свою свободу от ежедневного давления демократической политической жизни, чтобы изучать и корректировать ошибки демократии. Но на самом деле чиновники с такой же вероятностью могут использовать свою свободу от обыденных политических мотивов, для того чтобы потворствовать собственным предрассудкам. Главным чиновником периода долгого бума был Ален Гринспен, председатель американского Федерального резерва с 1987 по 2006 г. События, определившие стиль службы Гринспена, произошли довольно давно: первым событием стало кратковременное падение фондового рынка в 1987 г., когда Гринспен успел отработать всего шесть недель, — ему стало тогда ясно, что даже самые значительные потрясения можно преодолеть благодаря крепким нервам и взвешенному техническому суждению; вторым таким событием стало падение Берлинской стены в 1989 г., которое показало, что свободные общества в долгосрочной перспективе всегда берут верх над плановой экономикой [Greenspen, 2008; Гринспен, 2010]. Система доказала свою жизнеспособность, которая должна была сохраняться, пока у руля стоит такой человек, как Гринспен. Но это была фатальная иллюзия. Былые успехи ослепили Гринспена, не позволили ему увидеть возможность провала.

Бернанке, его преемник, был не так убежден в своей правоте, но он был таким же сторонником идеи, что технические корректировки способны предотвратить полномасштабный кризис. Он также верил в то, что система в основе своей жизнеспособна, и что предупредительные сигналы будут замечены. И он тоже ошибся. Когда в 2007 г. появились кое-какие признаки опасности, он вместе со своими коллегами не обратил на них внимания, поскольку технократы, которые должны прокладывать устойчивый курс, научились игнорировать предсказания о гибели. В демократии всегда найдутся люди, предсказывающие катастрофу. Это просто одно из демократических излишеств, от которых должны защищать невыборные чиновники. Демократии создают шумовую завесу. Однако невыборные чиновники, отгороженные от повседневных сигналов электоральной политики, не становятся в силу этого более чуткими к звуку надвигающейся опасности. Скорее уж, они все больше глохнут.

Относительно хорошие для западной демократии времена, продлившиеся почти 20 лет после конца «холодной войны», указывают, казалось, на то, что найдено удачное равновесие между настоятельными требованиями общества и смягчающим влиянием экспертов. Они научились жить друг с другом. Раздор, вызванный войной с терроризмом, представлялся скорее перебивкой, а не окончательным крушением планов. Но в действительности это положение дел было не вечным. Равновесие не было причиной хороших времен. Напротив, именно хорошие времена были причиной равновесия. Когда в 2008 г. все пошло наперекосяк, западная демократия снова стала собой. Размеренный распорядок уступил место импровизации и экспериментам. Взаимопонимание превратилось во взаимные обвинения. Выяснилось, что эпоха процветания не была тем, чем казалась, и что выгоды ее распределялись слишком неравномерно. Проигравших было намного больше выигравших. Люди стали искать того, благодаря кому можно было начать все с начала.
Примечания:
[1] Stolberg S.G. Talks Implode during a Day of Chaos // New York Times. 2008. September 25.
[2] Варианты обеих историй см.: [Paulson, 2010].
[3] Remarks by Governor Ben S. Bernanke at the Conference to Honor Milton Friedman, University of Chicago, Chicago, Illinois, November 8, 2002. <http://www.federalreserve.gov/boarddocs/speeches/2002/20 021 108/default.htm>.
[4] Bush G.W. Second Inaugural Address. <http://www.bartleby.com/124/pres67.html>.
[5] Один из авторов монографии, Т. Смит, отстаивает по этому вопросу иное мнение.