Переводы
Против лжи мифа: Рене Жирар, беженцы и ИГИЛ
Перевод статьи Джастина Ли
Автор перевода: Лиза Клочкова
Редакторы перевода: Армен Арамян, Полина Некрасова, Ксения Комоза, Артём Колганов, Глеб Голубков
Оригинал текста: Justin Lee - Against the Mythical Lie: Rene Girard, Refugees and the Islamic State
Публикация: 03/03/17
Рене Жирар, выдающийся философ–антрополог с мировым именем, скончался в своем доме в Стэнфорде 4 ноября 2015 года. Ему был 91 год.

Он умер за девять дней до того, как Исламское Государство устроило резню ста тридцати его соотечественников в Париже 13 ноября. Он умер прежде, чем вопрос о том, стоит ли принимать бегущих от войны в Сирии, стал точкой воспламенения поляризации в Соединенных Штатах.

Я читал и перечитывал его работы в последние несколько недель, задаваясь вопросом о том, какой мудростью Жирар мог бы с нами поделиться, проживи он дольше.

Несмотря на то, что я не могу назвать себя полным жирардианцем, я являюсь ярым поклонником его работ и той перспективы, которую они дают на структуру человеческих отношений. Я уверен, что именно в этой перспективе мы сейчас и нуждаемся. Она подразумевает иной способ прояснения нашего отношения к насилию и к тем, кто не является членами нашего – пусть и воображаемого – национального сообщества. Что более важно, она представляет собой необходимое нарекание для некоторых американских христиан, которые поддались политизированному страху.

Начни Жирар размышлять над вопросами об ИГИЛ и тех, кто бежит от их кровопролития, он, скорее всего, начал бы с генеративных параллелей, которые существуют между отказом США принять сирийских беженцев и специфическим отношением к евреям в нацистской Германии.

Эти параллели дают удобную точку входа в дискуссию об отношениях между религией и национализмом в Америке и той позиции, которую должна занять Церковь по отношению к структурному насилию государства.
Дионис против распятого
Систематическое исключение и геноцид европейских евреев – современный пример механизма "козла отпущения", описанного Жираром. В "Насилии и священном" он представляет этот процесс в действии, когда общество ищет:

"Коллектив пытается обратить на жертву сравнитель­но безразличную, на жертву "удобоприносимую" то насилие, которое грозит поразить его собственных членов, тех, кого оно хочет любой ценой защитить […] Жертвоприношение фокусирует на жертве повсеместные начатки раздора и распыляет их, пред­лагая им частичное удовлетворение."

Эта суррогатная виктимизация зависит в своей эффективности от искренней уверенности сообщества в виновности жертвы. В случае нацистской Германии, мы видим эту веру тщательно взращенной ложью национал–социалистической пропаганды.

После окончания Первой Мировой войны Германия обнаружила себя с головой несущейся в состояние, которое Жирар называет "миметическим кризисом". 1920–е принесли беспрецедентную гиперинфляцию и снизили уровень жизни; к 1930, началу Великой Депрессии, уже итак довольно высокий уровень безработицы стал и вовсе ошеломляющим. Городской рабочий класс естественным образом симпатизировал марксизму, и русская революция 1917 года правила умами. Парламент характеризовался раздробленностью, и политические партии часто образовывали свои собственные квази–военные группы из ветеранов Первой Мировой, оставшихся безработными после демобилизации, – для самозащиты, для угроз оппонентам и даже для захвата власти. Многие опасались, что если коммунисты получат контроль над Рейхстагом, Германия превратится в марионетку Москвы. Более того, послевоенная Германия страдала от национального долга и переживала жуткий стыд за свое поражение и за признание главным виновником войны, закрепленное Версальским договором.

Режим Гитлера воспользовался этим страхом и смутой: сначала, чтобы установить свою власть, а позже – чтобы мобилизовать нацию, объединяя её против аутсайдера, неспособного на ответные действия. Министерство Общественного Просвещения и Пропаганды Йозефа Геббельса проводило объединение народа через мощную кампанию, призванную изменить немецкое культурное воображаемое.

Показательным здесь будет Немецкий Национальный Катехизис 1934 года, небольшая книжечка, широко использовавшаяся в немецких школах, в которой евреям приписывалась вина за каждую крупную проблему послевоенной Германии. Евреи "уничтожают культуру", угнетают обычных людей путем ростовщичества, оскверняют немецкий дух и кровь и даже виновны в позорном поражении Германии в Великой войне, поскольку они якобы "подстрекали людей в тылу и соблазняли их к предательству". Наиболее интересны название этой работы и ее структура, которая во многом опирается на религиозные метафоры для придания сакральной весомости.

В подобном строительстве национального мифа Жирар видит ту же структуру сакрализированного насилия, которая работает во всех архаических религиях и мифах. Для Жирара все человеческое поведение объяснимо в рамках нашей взаимоимитации. Это особенно важно в случае человеческого желания: мы хотим то, чего хотят другие, но необязательно за те качества, которые присущи объекту желания, а именно за его ценность в качестве желанного. Данный процесс необходимо ведет к конфликту или "миметическому соперничеству", а зачастую и к насилию. Это соперничество само по себе воспроизводится другими, и вся структура конфликта распространяется на уровне целого общества, приводя к "миметическому кризису". Механизм "козла отпущения", которым разрешается этот кризис, повторяется как ритуал под аккомпанемент мифов, определяющих невинную жертву в качестве виновного, что оправдывает совершаемое насилие.

Это секрет, который кроется в сердце любой архаической религиозной практики. Как пишет Жирар,

"Если насилие мифов чисто миметично, то все его оправдания ложны. И все же, поскольку они систематически переворачивают истинное распределение виновности и невиновности, такие мифы не могут быть полностью вымышленными. Они являются ложью, безусловно, но специфическим типом лжи, необходимым для миметического заражения – ложного обвинения, которое миметически распространяется сквозь взбудораженное человеческое сообщество и восходит к своему пределу, когда скандал поляризует его против единственного козла отпущения, чья смерть восстанавливает связи в сообществе. Машина по производству мифов это миметическое заражение, которое исчезает за мифом, генерируемым им".

Применимая к антисемитизму в Германии 1930–х годов жирардианская мысль выявляет, насколько глубоко анти–христианской стала немецкая церковь. Для Жирара христианское Евангелие – великий анти–миф, история, которая разоблачает насильственную, видовую логику любой истории, предшествовавшей ей:

"Вместо того, чтобы обвинять в виновности жертв, Евангелие обвиняет в ней тех, кто выносит приговор. То, что мифы систематически скрывают, Библия раскрывает. Разница не просто "моралистическая" (как верил Ницше) и не зависит от субъективного выбора; это вопрос об истине. Когда Библия говорит, что жертвы должны быть помилованы, это не просто проявление жалости. Она пронзает иллюзию всеобщей виктимизации, которую учредительные мифы используют как инструмент, разрешающий кризисы и ре–организующий человеческие общества".

Жирар исследует ницшеанское происхождение механизма козла отпущения в нацистской идеологии в своей предпоследней книге "Я вижу Сатану, падающего, как молния". Многое было сделано в современной теологии ницшеанского взгляда на роль христианства в "переоценке всех ценностей". В жирардианской парадигме эти "восстания рабов" означают для сферы морали раскрытие и однозначный отказ от механизма c единственной жертвой, откровение о том, что Бог – на стороне жертвы. Жирар подчеркивает эту ницшеанскую перспективу в незаконченной "Воле к власти":

"Дионис против "распятого": вот где противостояние. Разница между ними кроется не в самом мученичестве, а в его смысле. В одном случае сама жизнь, ее вечная плодовитость и вечное возвращение, определяет мучение, разрушение, желание уничтожить. В другом случае страдание, "распятие" невинного используется как аргумент против жизни, как формула ее проклятия".

Большой надеждой Ницше, конечно, является Сверхчеловек, который воплощает переоценку всех христианских ценностей, отказ от основного наследия христианской революции, возвращение к аристократическому язычеству, которое Ницше так высоко ценил.

Мы видим то же, по большей части эстетическое, желание в нацистской одержимости тевтонской почвой и кровью на примере нео–язычества Хайдеггера и Гиммлера. "Духовная цель гитлеровской идеологии", – пишет Жирар, – "выдернуть с корнем в Германии, а впоследствии и по всей Европе, это воззвание христианской традиции ко всем нам: заботу о жертвах". Дитрих Бонхоффер разделял это мнение даже во времена кризиса. За несколько лет до того, как стал мучеником, он написал в своей "Этике", которую не закончил, что "изгнание евреев из Запада приведет к изгнанию Христа вместе с ними, ибо Иисус Христос также был евреем".

Ностальгия по ушедшему язычеству – особенно романтизированная и аисторичная, как у Ницше – интеллектуально неуместна. Перефразируя эту ситуацию в терминах "миметического соперничества" и "насильственного заражения", Жирар находит ницшеанский анализ "рабской морали" до смешного ироничным. "Он противостоит (как ему кажется) ментальности толпы, но он не узнает собственного дионисийского взгляда как высшего выражения толпы в своих наиболее жестоких и тупых тенденциях". В явном контрасте, "Евангелие воплощает в себе проницательность небольшого меньшинства, которое имеет смелость встать в оппозицию к монструозному миметическому заражению дионисийского линчевания".
Ложь виктимизации
Культурные войны последних тридцати лет затуманили заботу о жертвах, центральную для христианской мысли и практики. Неумолимая программа прогрессистской риторики пересобрала американское культурное воображение. Христиане воспринимаются как архаичные палачи. Забота о жертвах теперь представляется эксклюзивной сферой деятельности политиков–прогрессистов. Слишком часто так называемые "христианские" политические лидеры и сами не против поучаствовать в этом представлении. Дьявольское бракосочетание Евангелистов и Республиканской партии лишь подбросило дров в костер исторического забвения. И все же...

Весь сюжет христианского писания требует от верующего контркультурного самопожертвования в заботе о незнакомце, аутсайдере, пришельце, о другом. Задумайтесь о вразумлении израильтян Яхве в Левите: "Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской" (19:34). В контексте книги Левита эта важная заповедь – способ, которым Израиль превращается в обитель святости Господней, которым он превращается в "свет наций" (Исаия 49:6). Эта заповедь ни в коей мере не утрачивает силы, когда Христос открывает "Израиль", чтобы включить в него верующих язычников; напротив, она лишь расширяется, усиливается.

Церковь, тело Христово, не является "Израилем" в том же смысле, в каком народ или нация предстает внутри временного (посюстороннего) положения вещей. Задумайтесь над обращением св. Павла к Ефесянам: "Вы, кто однажды были далеки, принесены ближе кровью Христовой. Ибо сам он в нашем мире, кто сделал нас всех единым и разбил в своей плоти разделяющую стену враждебности [...] Вы более не незнакомцы и пришельцы, но вы теперь равные граждане вместе со святыми и членами дома Господня..." (2:13–22).

Царство Господне – или, как назвал его Августин, Град Божий – истинный дом Церкви, и Христос в нем истинно царствует. Церковь верна Граду Божьему, даже (и, возможно, особенно) в случае, если это требует отказа или предательства Града Земного, в котором она себя обнаруживает.

Для Жирара виктимизация – основоположный механизм Града Земного. "Это гераклитовский Логос, грамматика реальности, насильственный организующий принцип всей человеческой культуры. Культура, подходящая Граду Божьему, однако, категорически отрицает подобную грамматику, принимая, напротив, Логос Иоанна – священную любовь как организующий принцип – который "противится любому виду насилия". Истинный Логос вступает в противоборство с гераклитовским, "логосом исключения", через исключение самого себя. Христос, истинный Логос, открывает ложь виктимизации, становясь жертвой сам.

Среди христиан возобладала тенденция забывать об этой правде, даже когда они обращаются к ней в своих речах. "Люди верят, что они создают пространство, священное пространство, для христианского Логоса в христианском граде," – пишет Жирар. "Они думают, что, наконец, дарят ему земной дом, которого он никогда не имел. Но на самом деле, они лишь сберегают Логос мифа". Эти сбережения – во многом часть наследия американского христианства.
Национализм и американское христианство
Идея о том, что Америка обладает священной судьбой, отличной от всех других стран, витала в воздухе с первых дней колонизации. Пуританин–любитель Джон Уинтроп впервые описал Америку как "град на холме", и впоследствии именно эта ключевая фраза была использована в нашей истории такими разными фигурами, как Джон Кеннеди, Рональд Рейган и Барак Обама. Желание прочесть Соединенные Штаты вместо Израиля как "избранный Богом народ" преследовала секуляризированную политическую сцену в не меньшей степени, чем религиозную. И это, вне всяких сомнений, есть ересь.

Христос говорит о своих апостолах как о "свете мира" именно потому, что, будучи его апостолами, они являются гражданами потустороннего царства (Матфей 5). Как подчеркивает Жирар в "Я вижу Сатану, падающего, как молния", Евангелие от Иоанна драматизирует инаковость Царства Божьего в столкновении Христа с Понтием Пилатом. "Если бы мое царство было в этом мире, мои подданные бы сражались", – говорит Иисус. И, "Ты, [Пилат], говоришь, что я царь. Для этой цели я был рожден, и для этой цели пришел в этот мир – свидетельствовать об истине" (Иоанн 18:36–37). Эта "истина", согласно Жирару, есть откровение о том, что насилие не священно, и Господь настолько на стороне жертвы, что он опустошает себя, чтобы стать ею.

Радикальная природа Евангелия не оставляет места для такой разделенной лояльности. Используя терминологию Жирара, можно сказать, что истинная Церковь – сообщество веры, которое живет по Писанию – должна отказаться от участия в структурном насилии государства. Как объясняется в "Насилии и священном", это структурное насилие – "хорошее" насилие, используемое государством, чтобы подавить насилие "плохое", которое происходит из миметического соперничества. Государство переняло функции религии, сакрализуя определенные формы насилия для нейтрализации других. Глубокое прочтение Евангелия, согласно Жирару, позволяет понять, что все насилие – даже "хорошее", сдерживающее насилие государства – лишь плод человеческой деятельности и не имеет места в Царстве Божьем.

Уильям Кавано описывает появление государства в Европе раннего Нового Времени в терминах "монополизации средств насилия в границах определенной территории". Такое укрепление государственной власти требует радикального пересмотра роли Церкви в публичной жизни.

"В итоге мы получаем новое понимание религии как одомашненной системы верований, которая, насколько это возможно, подвержена манипуляции со стороны суверена ради выгоды государства. Религия более не является набором телесных практик, связанных с Телом Христовым, но ограничена сферой духовного, в то время как тело передано государству".

В той мере, в которой американцы являются наследниками эпохи Просвещения, это переизобретение религии как частной практики и добровольного объединения является неизбежной частью этого наследия. Мы можем практиковать "религию" в рамках, заданных государством. Очевидно, эта ситуация создает для христианской Церкви определенные проблемы.

В другом эссе Кавано разбирает поверхностность американского плюрализма – нашу, так называемую, "открытость" и ее нацеленность на сокрытие религиозной природы американского империализма. "Базовый принцип американской открытости," – пишет он, – "это возможность вслух исповедовать любого бога, учитывая при этом готовность убивать за американскую свободу".

Кавано черпает идеи для своей работы из трудов Кэролин Марвин и Дэвида Ингла, которые основывают свой анализ национализма–как–религии на Жираре. "Принять национализм как религию," – доказывают они, –
"испытать его на прочность, рассмотрев его как какую–нибудь сектантскую религию. Мы отрицаем сакральность наших национальных символов и обязанностей, чтобы избежать сравнения с сектантскими символами. Таким образом мы обращаемся к древней заповеди – не говорить о сакральном, непередаваемом имени бога. Этот бог является невыразимым […] [, он] выше языка. Но этому богу нельзя отказать, когда он требует жертвоприношения".

Жирар и Кавано соглашаются насчет природы и функции государства и его непростых отношений с Церковью. Для обоих сторон это вопрос сопротивления насилию как учредительному принципу. "Государство втянуто в производство, а не в ограничение насилия", – пишет Кавано:

"В самом деле, современное государство зависит от насилия, войны и подготовки к ней, чтобы сохранить иллюзию социальной интеграции и отсутствия разногласий в гражданском обществе. Если Церковь попробует выступить в качестве добровольной ассоциации частных граждан, у неё не хватит ресурсов, чтобы противостоять государственному religare, его практике соединения".

Вот почему для Церкви так важно полностью отказаться от любого соединения с временным режимом. Все государства построены на насилии и поддерживаются насилием. Все государства – жертвенные режимы. Они религиозны по своей природе. Любая близкая идентификация между Церковью и нацией означает участие Церкви в идолопоклонничестве, что необходимо подразумевает сокрытие, если не уничтожение её истинного характера.
Веймарская Германия и Америка после 11 сентября
Между Германией перед восходом Третьего Рейха и нынешней обстановкой в США после 11 сентября можно провести поразительные параллели. Хотя искать соответствия один к одному было бы наивно, общий тренд понятен. В Соединенных Штатах десятилетиями наблюдается высокий уровень инфляции (до 2008–го года, когда счета выровнялись), затем глубокая экономическая нестабильность (после Великой Рецессии 2008). Возросшее неравенство в доходах и низвержение рабочего класса практически до уровня прожиточного минимума привели к социальному беспокойству, расовым бунтам и массовым прецедентам использования огнестрельного оружия, сопровождающимися массовым разочарованием.

Экстравагантные обещания демагогов как справа, так и слева льются с телеэкранов ежедневно, как и возгласы консервативных христиан о том, что "Америка – христианская нация"; возгласы, которые звучат все более отчаянно после недавних поражений в бесконечных культурных войнах. Мы бледнеем перед кажущейся опасностью социализма изнутри и осязаемой угрозой радикального ислама снаружи. Мы несем клеймо за наше бессилие в Ираке и Афганистане вместе с виной – публичной и подавленной – за наши империалистические преступления. (Стоит отметить, что ни одна из наших последних войн не имела всеобщей поддержки, которая необходима для скрепления нации.) Мы с нарастающим страхом наблюдаем, как Европа делает многочисленные усилия с целью ассимиляции своего мусульманского населения.

Основоположные ценности нашей культуры подвергнуты нападкам с обеих сторон: консерваторы готовы разрешить вторжение в нашу частную жизнь, игнорируя современные реалии – во имя национальной безопасности, – в то время, как Новые Левые готовы отказаться от Первой Поправки во имя "разнообразия" и создания "безопасных пространств".

Следующий фактор делает параллели с нацистской Германией ещё более основательными. Как пишут Марвин и Ингл:

"[то], что конституирует нацию в любой момент времени, – это воспоминание о последнем успешном кровавом жертвоприношении, которое застали живые члены группы. В случае с США это Вторая Мировая война, быстро отступающая в своей роли национальной скрепы, так как обладатели собственной памяти об этих событиях составляют все меньшую часть населения. При отсутствии такого воспоминания мы должны искать новые жертвы, пребывая в агонии от нашей разделенности".

Самое оптимистичное заключение, которое тут можно сделать: мы находимся в состоянии миметического кризиса. Нет излишней напыщенности в предупреждении, что почва нашей страны созрела для фашизма.

Наш текущий "миметический кризис" – или скорее кризисы, поскольку картинка усложнена до смешного – отчаянно нуждается в разрешении. Наилучшим кандидатом на роль механизма "одной жертвы" в нашем случае является исламский "Другой" – внутри и снаружи. Нынешняя ситуация уникальна тем, что это именно тот "козел отпущения", который до определенной степени может быть убит без нашего физического участия. Всего–то надо запереть наши двери и "заботиться о себе", чтобы итогом стала массовая жертвенная резня.

Кто–то может задаться вопросом о том, может ли миметический кризис разрешиться пассивно, могут ли те, кто умер в результате нашего безразличия, считаться убитыми нами. Я не знаю, писал ли Жирар о пассивном насилии, но у меня есть мысли на тему того, как он мог бы ответить на данное замечание. Вопрос о том, являемся ли мы ответственными за создание ИГИЛ несущественен, так как достаточное количество людей из нас и так верит в эту историю, делая её достаточно достоверной для того, чтобы можно было связать наши действия со смертями сирийских беженцев.
Страх – враг веры и разума
"Тех, кто забывает о Боге, об единственном гаранте нашей безопасности, как бы мы ни понимали это слово, можно узнать по их манере иррационально отвечать на свои иррациональные страхи". Так пишет Мэрелин Робинсон со свойственной ей проницательностью в своем недавнем эссе, посвященном политическим столкновениям, связанным с контролем за оборотом оружия. Для Робинсон и большей части христианской традиции, вера и рациональность составляют одно целое – первое не существует без второго. Страх, "не являющийся привычным состоянием христианского ума", угрожает и тому, и другому.

Учитывая, что предмет изучения Робинсон – роль страха в современной Америке, она могла бы добавить, что наша страна имеет долгую историю касательно использования иррациональной риторики. Страх всегда был одной из определяющих привычек американского политического ума. Знаменитое эссе Ричарда Хофстедера "Параноидальный стиль в американской политике" сейчас актуальнее, чем когда–либо. "Параноидальный стиль" – это дело формы, а не содержания; выражение настроений "подогретого преувеличения, подозрительности и конспирологических фантазий". Работая в 1964 году, Хофстедер обнаруживает его на всем политическом спектре:

"у нативистов и анти–католического движения, у некоторых спикеров аболиционизма, которые рассматривают США как страну, подчиненную рабовладельческому заговору, – […] в некотором смысле, у Гринбэка и у популистских писателей, которые сконструировали сюжет о грандиозном заговоре международных банкиров, в раскрытии заговора производителей оружия в Первой Мировой, в левой прессе, в современном американском правом крыле, по обе стороны расовых противоречий, среди Советов граждан и среди черных мусульман".

Сегодня можно найти целую кипу примеров, от теорий "справа" о секретном принятии ислама Бараком Обамой до ядовитых наростов либеральной политики идентичности. Черта, присущая всем этим движениям – это тенденция групп к поляризации против аутсайдеров. Для Жирара подобная напыщенность – доказательство наличия миметического соперничества и механизма единой жертвы.

Наиболее очевидным и важным, на мой взгляд, нынешним применением этого параноидального стиля является наша реакция на вопрос о предоставлении убежища сирийским беженцам. В то время, как отказ был поддержан представителями обеих партий, в наибольшей мере эту риторику можно услышать от консервативных республиканцев, многие из которых – открытые "христиане".

Их опасения обычно попадают под две категории: 1) сирийские беженцы представляют собой непосредственную угрозу национальной безопасности как потенциально замаскированные террористы ИГИЛ; и 2) долгосрочная проблема, вызванная трудностями ассимиляции мусульман. Как это часто происходит с параноидальным стилем, под этими яростными возгласами кроется реальная правда. Члену ИГИЛ будет невероятно трудно проникнуть в Соединенные Штаты под прикрытием сирийского беженца, но ИГИЛ будет пытаться снова и снова: это обусловлено их геополитическими целями.

Более острая проблема – проблема ассимиляции. Многие левые предполагают, что ортодоксальные формы ислама совместимы с ценностями западного либерализма. Эта наивность – продукт общего невежества в отношении ислама и исключительно западной тенденции предполагать, что все "религии" более–менее совпадают с христианством. Все это обостряется нежеланием либералов признать свой собственный культурный империализм: "конечно, приходите со своими фесками, ковриками для молитв, бородами и хиджабами, вашей традиционной архитектурой, кухней и даже вашими специфическими языковыми принципами благочестия, но молчите о вашей фундаментальной антропологии, о вашей онтологии, о ваших миссионерских порывах, о ваших взглядах на гомосексуальность и роль женщин в обществе. Мы любим разнообразие, пока оно носит косметический характер."

Насколько бы ни были эти страхи обоснованы, им нет места в сердце настоящего христианина. Нужно лишь посмотреть на притчу о Добром Самаритянине с определенного угла, чтобы увидеть, что искренне христианская забота о жертвах не делает исключений перед лицом интенсивной, даже насильственной враждебности. "Христиане" поглощены тем, что Жирар мог бы назвать "заразной паранойей".

Особенно противоречивый пример параноидального стиля можно найти у кандидата в президенты и бывшего пастора Майка Хакаби. В интервью, данном на следующий день после парижских атак, Хакаби сравнил сирийских беженцев с арахисом: "Если вы купили пятифунтовую сумку арахиса, и около десяти штук были бы смертельно ядовитыми, вскормили бы вы этот арахис своим детям?" – сказал он.– "Ответ: нет". Интересно, изменилась ли бы позиция Хакаби, узнай он о том, что каждый "арахис" создан по образу Божьему?

Для убежденного жирардианца связь между страхом и механизмом заместительной жертвы очевидна. Неся на себе всю виновность и жестокие распри сообщества "козел отпущения" превращается в отравленное существо – ядовитый арахис – возвышенный предмет страха. Следовательно, любой аутсайдер или маргинализированный член сообщества, который вселяет страх или отвращение (читай: менее культурно совместим) более вероятно будет избран на роль заместительной жертвы в ситуации миметического кризиса. Для Жирара такой страх может быть иррациональным, но также имеющим свои основания в истории: некоторые персоны или группы становятся пугающими по понятным причинам – из–за своей схожести с предыдущим источником (реальным или воображаемым) миметического кризиса.

В то время как страх в качестве движущего элемента механизма "козла отпущения" когда–то мог служить как метод сохранения сообществ, он более не выполняет эту функцию. Как пишет Жирар:

"Если единодушная виктимизация примиряет и реконструирует общества в прямой пропорции со сглаживанием конфликтов, то она должна терять свою эффективность в прямой пропорции с раскрытием этого механизма. Когда ложь мифа публично развенчана, поляризация скандалов более не является единогласной, и социальный катарсис ослабляется и исчезает. Вместо восстановления сообщества виктимизация должна усиливать расколы и разногласия".

Евангелие и те, кто сформирован его наследием (независимо от их религиозной или политической ассоциации), являются развенчателями лжи мифа. По Жирару когда общество становится христианским, механизм заместительной жертвы становится в нем менее эффективен. Из–за влияния нашего христианского наследия, любое насилие, будь оно активным или пассивным, не может преуспеть в воссоединении нации. Напротив, любое применение механизма "козла отпущения" непременно атомизирует нас.

Теперь должно стать ясно, почему страх – анти–христианская привычка разума. Можно даже сказать, что страх и сопутствующий ему иррационализм должны уменьшаться в пропорции вместе с распространением Евангелия, заботы о жертвах.

В то время, как это утверждение является верным на первый взгляд, оно требует уточнений. Различая особую власть параноидального стиля над испорченным и даже "праведным" содержанием, Жирар пишет:

"Нынешний процесс духовной демагогии и риторических преувеличений трансформировал заботу о жертвах в тоталитарную максиму и в постоянную инквизицию. В медиа часто замечают это, насмехаясь над "виктимологией", что не останавливает их от ее использования. Несмотря на то, что наш мир становится анти–христианским, по крайней мере, среди элит, забота о жертвах не останавливает свой расцвет – и даже напротив. Величественная церемония открытия "пост–христианской эры" – просто шутка. Мы живем в карикатурном "ультра–христианстве", которое пытается сбежать с иудео–христианской орбиты, "радикализируя" заботу о жертвах в антихристианской манере".

Это заставляет вспомнить библейское предупреждение о том, что Сатана маскируется под "ангела света", и традиционную доктрину privatio boni о том, что зло есть небытие, заражающее Добро, поскольку не обладает собственными созидательными способностями. В предыдущей главе Жирар рассматривает вопрос о том, что забота о жертвах опустилась до состязания миметического соперничества: "Жертвы, наиболее интересные для нас, это всегда те, кто позволяют нам обвинить наших соседей". Это происходит, когда Христос перестает быть желанной моделью, когда забота о жертвах десакрализована и сделана полностью человеческой заботой. Таково было бы жирардианское прочтение первого Послания Иоанна о том, что "дух антихриста" узнается по своему отвержению святости Христа. Я бы добавил, что невозможно признать Христа, не любя его, а это, в свою очередь, невозможно без любви к брату своему (Иоанн 4:20).

Жирар распространяется по вопросу последствий дьяволизации заботы о жертвах:

"Антихрист кичится принесением мира и терпимости, которые христианство пообещало, но не смогло воплотить. Вообще, то, что производит радикализация современной жертвенности (victimology), это возвращение к различным типам языческих практик: аборт, эвтаназия, сексуальная вседозволенность, римский цирк, изобилие игр, но без реальных жертв, etc".

Продукты этой радикализации усугубляются нигилизмом рынка:

"Неоязычество определяет счастье в терминах бесконечного удовлетворения желаний, что означает подавление любых ограничений. Эта идея приобретает видимость правдоподобия в ограниченном мире потребительских товаров, чье удивительное умножение, благодаря технологическому прогрессу, ослабляет определенные миметические соперничества. Это ослабление дает видимость (но только видимость) того, что моральный закон – лишь инструмент репрессий и травли".

Это только подтверждается все большим принятием нашими экономическими элитами политики идентичности.
Agape против ИГИЛ
Запад, который одновременно перенял церковную заботу о жертвах и отбросил ее метафизику, находит себя в состоянии кризиса. Наша забота о жертвах лишает нас связывающей сообщества силы механизма заместительной жертвы, использовавшегося более ранними цивилизациями, в то время как деградация наших культурных ценностей сделала невероятно затруднительным продвижение гражданских добродетелей, особенно тех, что необходимы для национальной обороны – смелость, честь, верность.

Терри Иглтон в своей недавней книге "Культура и смерть Бога" хорошо описывает наше положение:

"Если говорить с точки зрения идеологии, Запад разоружился в одностороннем порядке именно в тот момент, когда это стало наиболее опасным. Обстановка с примесями прагматизма, культурализма, гедонизма, релятивизма и анти–фундаментализма сталкивается с полнокровным метафизическим антагонистом, рожденным частично из нашей собственной политики, для которой абсолютные истины, целостные идентичности и твердые основания не представляют никакой проблемы".

Это дурно оборачивается для современного Запада. Скотт Атран, глава антропологических исследований в CNRS, занимался изучением радикального ислама на протяжении многих лет. В последнее время он анализировал феномен ИГИЛ, его специфику и жизнеспособность, и его находки подчеркивают неадекватность чисто технократического, милитаристского подхода к борьбе с врагом.

Более всего Атран стремится опровергнуть нарративы, которые рассматривают ИГИЛ как феномен, немногим отличный от Аль–Каиды или сводят его к группе кровожадных варваров. Напротив, пишет Атран, ИГИЛ – копье суннитского возрождения "мировых масштабов" с "довольно заманчивой миссией изменить и спасти мир". Нарратив Исламского Государства – нарратив величия, всемирного справедливости и мира, довольства всех, и трансцендентального братства – вот рецепт ярой верности и отваги его последователей. ИГИЛ – революция в классическом истолковании современных революций, начиная с французского республиканизма.

В самом деле, существует поэтическая симметрия между ужасными обезглавливаниями из игиловской пропаганды и якобинским террором. Итак, пишет Атран:

"История показывает нам, что большинство обществ имеют сакральные ценности, за которые их люди будут страстно бороться, рискуя серьезными потерями и даже смертью, предпочитая их компромиссу. Наше исследование показывает, что схожий механизм работает для многих, кто присоединяется к ИГИЛ, и многих курдов, которые борются с ними на передовых. Но пока что мы не находим схожей готовности среди большинства молодежи, которую мы опросили в западных демократиях. С падением фашизма и коммунизма, не превратились ли их жизни в квест по поиску комфорта и безопасности? Достаточно ли этого, чтобы обеспечить выживание, более того – триумф тех ценностей, которые мы привыкли воспринимать как должное, на которых, по нашему мнению, покоится наш мир?"

Долгое "кровоизлияние смысла" на Западе, по выражению Иглтона, оставило нас неспособными к приглашению условных граждан халифата в более грандиозный культурный нарратив. У нас более нет такого нарратива. Более того, наша насильственная реципрокность бессмысленна для сборки нашей национальной идентичности. ИГИЛ же, напротив, существует в до–христианском социальном порядке и не испытал силу Евангелия, разрушающего ритуалы. Их насилие продолжает связывать их в более сильное общество.

Итак, я не хотел бы утверждать, что ислам в целом не содержит ресурсов, необходимых для ответа на насилие и несправедливость. Скорее, частная экспрессия Ислама, которая называется "салафизм", из которой происходит ИГИЛ, подчеркивает те элементы, которые наиболее свойственны для архаических религий в понимании Жирара. В интервью 2008 года Жирар рефлексирует на тему своих теорий, в особенности, их апокалиптических импликациях в свете атак 11 сентября:

"Когда мир выглядит все более угрожающим, религия должна вернуться. И, в некотором смысле, 11 сентября – начало этого процесса, так как в этой атаке технологии были использованы не в гуманных, но в радикальных, метафизико–религиозных целях, которые не являются христианскими. Вот почему это такая удивительная вещь для меня, ведь я привык считать религиозные и гуманистические силы как единое, не так, чтобы одно было верно, а другое нет; и вот, вдруг архаическая религия возвращается в невероятно мощном виде вместе с исламом. В исламе содержится много аспектов библейской религии, кроме раскрытия механизма насилия как дурного, не священного, но человеческого; он делает насилие абсолютно священным. Вот почему оппозиция здесь более важная, чем в случае коммунизма, который есть гуманизм. Это фиктивный гуманизм, последний и принимающий наиболее идиотскую форму, которая заканчивается террором. Но это все–таки гуманизм. И вдруг, мы вернулись к религии, к архаической религии – но с современным оружием".

Конечно, Жирар не имеет в виду, что Ислам (ваххабитский или иной) сакрализирует все насилие. Он говорит конкретно о "хорошем" насилии, которое структурирует сообщества и приводит их членов к большей близости и взаимным обязательствам. Это заместительная жертва, которую можно увидеть в пропагандистских видео или в резне христианских и езидских меньшинств.

Это "священное насилие" сопровождается экзальтацией, разновидностью трансцендентального. Как Жирар формулирует это:

"Святость Иисуса обязывает нас различать два типа трансцендентного, внешне схожих, но радикально расходящихся. Один из них ошибочен, вводит в заблуждение, […] и это бессознательное восполнение механизма жертвы. Другая трансцендентность истинна, светоносна, и она разрушает мифические иллюзии, открывая механизм насильственного заражения в сообществах. Она открывает то, как яд используется для борьбы с ядом, "снадобье" от зла, которое само является злом. Эта вторая трансцендентность – истинна, и она начинается Ветхим Заветом и расцветает полным цветом в Новом".

Мы уже рассмотрели, что для Жирара христианин должен отказаться от участия в структурирующем насилии временных режимов. Как же тогда христианину участвовать в публичной сфере? Для ответа на этот вопрос я снова вынужден обратиться к перспективе Кавано. "Христианская "политика" не может быть способом влияния на действия властей, но скорее должна поставить вопрос о том, какие дисциплины сообщества необходимы для создания людей мира (people of peace), способных говорить истину власти". Сила Евангелия состоит не в его навязывании другим, но в его свидетельстве божественной истины, которая никогда не является более ясной и убедительной, чем когда мы живем в сообществах, готовых к самопожертвованию.

Кризис с сирийскими беженцами – редкий случай, когда христов крест – это не "глупость язычников", как говорит Святой Павел; скорее, Евангелие предлагает реальную, действенную геополитическую мудрость. Стратегия рекрутирования в ИГИЛ требует сокращения того, что они называют "серой зоной" – пространство, занятое теми людьми мусульманского происхождения, которые не примкнули ни к фундаменталистам, ни к "крестоносцам" (термин для всего Запада, включающий христиан и атеистов). Хаос, привносимый террористическими актами ИГИЛ, призван размежевать "умеренных" мусульман на Западе с их соседями. ИГИЛ пытается заставить Запад превратить мусульман из "серой зоны" в заместительных жертв, что, несомненно, приведет к пополнению его рядов.

Пока их план идет без задоринки: международная поддержка ИГИЛ нарастает вместе с ростом западной ксенофобии. Чем больше Запад будет полагаться на военную мощь, тем больше будут расти ряды террористов, и тем дольше затянется война. Единственный путь вперед – отказаться от ответного насилия и представление более значительного нарратива – нарратива христианской любви и прощения

Все это начинается с любви и помощи тем, кто оказался в "серой зоне", в особенности, беженцам, спасающимся от исполнителей священного насилия. Единственный истинно–христианский ответ на этот кризис – единственный ответ в манере Христа, истинного Логоса – это принятие и забота о незнакомцах, даже если это угрожает нашему комфорту и безопасности. Как недавно написал Атран:

"Принятие сирийских беженцев было бы явно выигрышным ответом на эту стратегию [ИГИЛ], в то время как полное отвержение беженцев показало бы проигрышный ответ. Мы, возможно, и рады бы праздновать разнообразие и толерантность в "серой зоне", но общий тренд в Европе и в большинстве политического истеблишмента и населения США может привести к ее исчезновению".

Одна из наиболее сложных задач в принятии "христианского" подхода к проблеме ИГИЛ это признание того, что властвующий культурный нарратив в Америке является ложью. Это означает пролить свет на наш нигилизм, на наши ошибки в наших консьюмеристских "свободах" – экономических и сексуальных – чтобы произвести реальную трансцендентность. Самым сложным же станет пролитие света на ложь "религии", которая является основополагающей ложью всех западных национальных государств, даже нашего.

Эта демифологизация не будет достигнута без больших затрат, что не должно удивлять. Это означает участие в сообществе, приносящем самую большую жертву, сообществе Вечного Логоса.