Национал-анархизм. Миф.
Проклятая доля. Граница. Национальная идея. Социокультурная динамика. Интернационализм. Решимость. Баланс. Иерархия. Отчуждение. Homo-creator. Случайность.
Публикация: 17/10/17
Журнал DOXA продолжает серию публикаций, объединённых идеей, возникшей на пересечениях различных гуманитарных дисциплин: психологии, антропологии, социологии, культурологии, системной теории и философии. В этом котле из методологий и понятий, автор вместе с читателем ищет новое звучание понятию «нации», помещая его в принципиально иной понятийный контекст.

В новом эпизоде автор рассматривает концепцию «мифа» с ракурса перформативной связки этики и политики. С перспективы обнаружения диффузных границ общностей высвечиваются и новые понятия: экотон, консорция, трансцензус.

Автор подробнее исследует концепт «homo creator», обнаруживая в нём особого рода противоречие, определяющее не только характер и вид деятельности отдельных индивидов, ценностный резонанс которых определяет границы общностей в логике самоорганизации и партиципации, но и глобальные функции к замыканию и размыканию границ системы.

В этом ракурсе каждая система содержит в себе естественную инерцию, интегративность и замкнутость, но именно это и позволяет обнаружить объект отрицания, превосхождения.
Здравствуй, дорогой читатель! Достаточно времени прошло с нашей последней встречи для обнаружения пространства осмысленности относительно событий настоящего. Компульсивные разрядки прошедших месяцев лишний раз трагически демонстрируют справедливость описанных в предыдущей статье ракурсов, которые, в данном случае к несчастью, обладают довольно высоким предсказательным потенциалом.

Я привык довольно тщательно рефлексировать крупные трагические разрядки, чтобы структурировать хотя бы небольшой кусок энтропии в информационном пространстве. Этими структурами я делюсь со своими друзьями, знакомыми и подписчиками в новом блоге.

Но масштаб и интенсивность компульсий последнего времени подталкивают меня попытаться выявить общий системный вектор, ведь на его направление ещё можно как-то повлиять — осмыслением, в то время как структурирование отдельных трагедий носит лишь характер успокоения ad hoc, не побуждая к реальной деятельности.

Австрийский философ Людвиг Витгенштейн писал, что «никакая беда не может быть большей, чем беда отдельного человека». В этом смысле — трагедии не суммируются, это разрыв, континуум, интенсивная величина, и трагедия одного — это уже трагедия всего мира, как и трагедия всего мира — это трагедия одного.

«Весь земной шар не может быть в большой беде, чем одна душа».
Таким образом «спасение» своей души невозможно без «спасения» других, а «спасение» как таковое невозможно без спасения «своей».

Потому я вновь возвращаюсь к теме национал-анархизма, которая актуализирует для меня противоречия современности в общемировом масштабе.

В конце прошлого текста я поставил вопрос: как возможен деятельный резонанс национального многообразия в единую функциональную систему с налаженной внутрисистемной коммуникацией вне авторитарных тенденций, исходя из актуальной политической ситуации? В этом тексте я попытаюсь вместе с тобой, дорогой читатель, частично найти на этот вопрос ответ.

Для начала стоит оговориться, что теперь и далее понятие «нация» в моих текстах необходимо рассматривать только с ракурса предыдущей статьи: «Национал-анархизм. Введение». Иная трактовка понятия «нация» не даёт возможности понять содержание дальнейших размышлений и лишь приводит к путанице и обострению противоречий. Для лишней свежести приведём тут цитату:
Нация есть общность деятельности и коммуникации. Как известно, латинское слово respublica означает «общее дело» — res publica. Именно возможность взаимопонимания, т. е. нахождения общности в деятельности выявляет диффузные границы нации как единого организма, — как единого целого, возможного благодаря коммуникации его элементов, т. е. благодаря языку и деятельной языковой практике.
Лингвистическая основа нации отражает тезис о том, что любое сказанное слово — это акт идентичности. Деятельная сторона определения легитимизирует этот акт идентичности самой практикой.

Стоит оговориться, что не только границы взаимопонимания на уровне сугубо языковой практики, но и ценностный резонанс служат основой национальной общности. В этом смысле понимание, — это всегда резонанс с ценностью; «ухватить смысл» означает распознать ноту, частоту в последовательности, ухватить ценность в множественном, разрозненном, не ясном, высветить её.

Таким же образом понятие «революции» и «революционный» необходимо понимать только с точки зрения «перманентной революции», направленной на преодоление ресентиментальных тенденций и отрефлексированной в тексте «Переписывая миф о революции». Снова для экономии времени округлим до цитаты:

Революция — это революция сознания.

Революция это жертва, — да, — но жертва, в которую приносишься лишь прежний ТЫ. Жертва, в которую приносятся твои страхи, твой ядовитый фрустрированный гнев, который разъедает изнутри, твои вечные сомнения, твое нескончаемое чувство вины, твоя мнимая неполноценность, — все то, что пытается своими костлявыми пальцами закрыть тебе глаза, уши и рот — пусть горит синим пламенем.

Делая всего один шаг, — ты делаешь шаг в бесконечность. Жги же проклятую долю на костре вечности!

В прошлой статье, посвящённой национал-анархизму, я выделил авторитарную риторику и её крайние формы: вождизм, фашизм, ксенофобию, шовинизм, элитаризм, сексизм и т. д. и т. п., — как механизмы угнетения, подавления и эксплуатации человека человеком. Логика этого угнетения — огораживание, замыкание — это логика компульсивной защитной реакции на инаковость, т. е. на ценностный и\или когнитивный диссонанс.

Механизм этой защитной реакции я связываю с демонизацией, вытеснением инаковости, другого, неопределённости, не-Я, энтропии.

Представим состояние, что возникает в живых организмах под воздействием стресса.

Стресс
я интерпретирую с ракурса теории систем как реакцию организма на энтропию среды, которую организм воспринимает как враждёбную, — это «давление» среды грозит ему нарушением гомеостаза, т. е. в более общем смысле разрушением его целостности (энтропия при должной интенсивности может причинить боль, а боль, как известно, вызывается разрушением клеток).

При этом обычно подразумевается, что стресс как таковой может быть двух видов и зависит как от интенсивности давления среды (или количества энтропии), так и от характеристик самого организма:

Дистресс — состояние организма при котором мобилизируются все ресурсы для сохранения его целостности, сохранения прежних границ в неизменном виде. Например, — иммунная система. А остальные маловажные в данной ситуации системы и функции замедляются или останавливаются. Например, — пищеварение. Дистресс — это крайне энергозатратное состояние, которое изнашивает все задейстованные функции. В организме человека во время дистресса интенсивнее всего вырабатывается кортизол, который так и называют — «гормон стресса», — и адреналин. Обычно дистресс, т. е. реакция на энтропию среды описывается как «бей или беги».

Эустресс — это принципиально иное состояние повышенного внимания, концентрации и эффективной мобилизации систем и функций организма, отвечающих за изучение среды, обучение, доверие, восприятие, анализ, размышления и решение задач. В организме человека во время эустресса вырабатывается окситоцин и серотонин. Наш изначальный диссонанс, энтропия в состоянии эустресса стремиться к интонированию, обнаруживая принципиальную гармонию становления. Обычно эта реакция описывается как «стремление к цели». Иначе говоря, это означает потоковое деятельное состояние заполнения разрыва между желаемым и действительным, т. е. конструктивное, созидательное намерение преодоления, сублимирования фрустрации, движимое решимостью (эустресс), впротивовес первого варианта: аккумуляции агрессии, чувства вины и ненависти к себе и другим (дистресс).

На абстрактном уровне изначальный источник энтропии я рассматриваю как разрыв между желаемым и действительным, символическим и реальным, т. е. фундаментальное расхождение с ожиданиями, — это разрыв, травма, диссонанс, фрустрация. На более конкретном уровне энтропия может быть рассмотрена лишь как как давление среды на организм, взывающая состояние стресса.

Это позволяет оперировать такими понятиями как инаковость, Другой, неопределённость, не-Я, энтропия, фрустрация, диссонанс в одной концептуальной связке.

В любом из случаев стресс высвечивает зазор проактивности: это может быть реакция замыкания, огораживания, а может быть реакцией размыкания, превосхождения, стремления. Выбор зависит от интенсивности давления, т. е. количества энтропии, и характеристик самого организма, назовём это устойчивостью, опытом, сложностью, а лучше — знанием.

Систематическое нахождение в состоянии дистресса закрепляет «выученную беспомощность». Отличительной особенностью выученной беспомощности я обозначаю демонизацию инаковости, т. е. вытеснение, избегание, дискриминация (в математическом смысле) энтропии, шума, ошибок.

Реверсом демонизации, который всегда идёт вкупе с ней, выступает идеализация, — удержание, замыкание прежних границ, ограждающих от энтропии среды.

В данном случае демонизация инаковости и идеализация прежних состояний в совокупности дают интенсивный страх перед будущим и воспевание прошлого, что логично.

С одной стороны, защитное сопротивление среде — крайне продуктивная функция организма с точки зрения эволюции. Благодаря подобному сопротивлению человеческий род ещё жив. Но что происходит, если человеческая психика закрепляет это поведение как естественное, сталкиваясь с каждодневными фрустрациями, например, такими как пробки?

Во-первых, эта реакция, возникающая ещё на уровне «рептильного» мозга, неприемлема в современном мире, поэтому она и служит источником подкрепления беспомощности: она систематически подавляется. Ситуацию, где человек, сидящий в пробке, начинает вдруг какафонически сигналить, нажимать спонтанно на газ, дёргая дверцу и царапая другие машины в попытке выбраться из окна автомобиля, мы обычно представляем себе как курьёзную, как яркое ислключение, взрыв накопленной фрустрации, т.е. агрессии на фоне ежедневного следования ритуалу — молчаливой циркадной процессии вдоль проспектов, улиц и шоссе. Такие взрывы я обозначаю как «компульсии».

Во-вторых, подобного рода систематическое подавление действует угнетающе на всю личность целиком, кастрируя решимость. Это выученная беспомощность приводит к демонизации всяческих изменений и любых различий, блокируя доступ к ценности, т. е. служит механизмом отчуждения и эксплуатации благодаря капиталистической логике потребления. Стресс «заедают»: «Хакуна матата! Набит желудок и пуста голова. Закусил слегка и жизнь легка!». Логика потребления становится механизмом подавления фрустрации, аккумулируя агрессию, тем самым стимулируя утвержднение усреднённой повседневности, — посредственности.

И, наконец, в-третьих, общесистемная критическая масса «проклятой доли», т. е. аккумулированной подавленной фрустрации\агрессии, не только блокирует поступательное и конструктивное развитие как индивидуальных психических систем, так и общностей, но и приводит к компульсивным, неконтролируемым разрядкам, «катастрофам», постоянно требуя жертв. В этом смысле логика потребления отражает не только мифический нарратив Молоха, Кроноса, Жнеца, но и библейский сюжет Маммоны.

Т.е. логика подтребления подталкивает к тому, что экзистенциальный выбор в разрыве между желаемым и действительным, совершаемый между Неизменностью (прошлым, прежним состоянием системы) и Неопределённостью (будущим, возможным состояним системы) делается в пользу первого. Тем самым купируется возможность контакта, диалога, встречи, понимания, утверждая авторитарную риторику как единственную форму коммуникации.

Я обнаруживаю как следствие этого невротическую потерю возможности к росту, развитию, расширению, реструктуризации, и какой-либо синергии и эмерджентности, — закрытая система, избегая энтропии, медленно умирает, теряя доступ к свободной энергии.
Что читать на эту тему?
Людвиг Витгенштейн
«Культура и ценность»

Небольшая работа австрийского философа, составленная из афоризмов, лишь кажущихся разрозненными: всех их объединяет нестандартная для логика тематика, которая резко разниться с пафосом строгости и ясности «Логико-философского трактата». «Культура и ценность» — это открытое вопрошание, размышление в том пространстве мысли, которое, следуя структуре ЛФТ обнаруживается уже за границами естественного языка. В этом смысле по стилистике «Культура и ценность» схожа с дневниковыми записями философа.
Сергей Леонидович Рубинштейн
«Бытие и сознание. Человек и мир»

Две центральных работы несправедливо забытого мастодонта отечественной философии и психологии, затрагивающие не только важнейшие проблемы онтологии и эпистемологии середины XX века, но и локальные проблемы частных дисциплин и практик. Описанные концепты деятельности, модусов существования, психофизического синтеза в ракурсе теорий Ивана Петровича Павлова и Ивана Михайловича Сеченова, а так же связки этики и политики не только обретают новое дыхание в современности, но и до сих пор служат основой таких психологических парадигм как персонология. Автор полемизирует с Марксом, Хайдеггером, Торндайком, Джеймсом и рядом не менее именитых мыслителей.
Владимир Буданов
«Стабильность не может быть вечной»

Замечательное интервью отечественного философа, физика и системного теоретика Владимира Буданова, который кратко и эллегантно в формате диалога разъясняет на примерах ключевые концепты синергетики.
Барбара Шер
«Давно пора! Как превратить мечту в жизнь, а жизнь в мечту»

Бестселлер от автора семи книг, посвящённым вопросам достижения целей. «Наши с вами предки, вероятно, были из числа осторожных. Ведь они выжили. Поэтому осторожность, сопротивление всему новому сидит в нас на генетическом уровне. Это наследие, полученное от прародителей. Оно мешает пробовать что-то новое и интересное: а вдруг мы зайдем слишком далеко и попадем в передрягу? У осторожности одна цель — уберечь от беды, сделать нашу жизнь безопасной». К чтению предлагается фрагмент, опубликованный на сайте «Теории и практики».
Проклятая доля
Единственный выход для подобной системы — аккумуляция критической массы «проклятой доли», т. е. видимого благополучия, которое приходит лишь за счёт чужих страданий. Это самоутверждение не посредством деятельности, а за счёт унижения и обесценивания других. Этим вызвана тяга к обострению различий и противоречий, иллюстрирующая невозможность их творческого синтеза: это импотенция замкнутой системы.

Подлинные противоречия системы вытесняются, купируются, перераспределяются по возможности за внешние стимулы (деньги, престиж, уважение, признание и т. д.) в менее обеспеченные сегменты общей системы отношений, тем самым аккумулируя благополучие за счёт страдания других, подобно вывозу радиоактивных отходов крупнейших экономических гигантов в малоразвитые страны Африки, или перенос вредных предприятий стран западного сектора в Китай, или уничтожение лесов Амазонки для выпаса скота, удовлетворяющего американский спрос на бургеры, или уничтожение флоры и фауны Малайзии для посадки пальм, плоды которых используются в производстве пальмового масла, важнейшим импортёром которого является РФ и т. д. и т. п. Это логика эустплуатации.
ПРИМЕР
В попытке найти совместное решение общей проблемы вы обнаруживаете конфликт интересов. Вместо того, чтобы прийти к консенсусу, удовлетворяющего всех участников, маргинальные и слабые мнения вытесняются как незачительные, враждебные, тем самым решение приобретает иллюзию согласия, ложного консенсуса, в виде «идеализации» (кто-то точно прав, а кто-то точно виноват). В семейной ссоре, в попытке решить общую проблему часто побеждает тот, кто максимально эффективно подавит чужое мнение за счёт обесценивания позиции оппонента. Во многом подобное отсутсвие коммуникации является причиной многих бытовых «катастроф». «Проклятой долей» тут является иллюзия благополучия, которая приходит в завершении ссоры. Подавленный человек, отчуждая своё мнение и своё решение лишь копит недовольство под давлением авторитарной риторики оппонента. В последующей катастрофе, — символически резализующейся как жертвенная «разрядка проклятой доли», — таким образом, бесмысленно искать виноватых, — подобное распределение давления является продуктом общей ответственности, — каждый в этом смысле — виноват. Схожую логику легко заметитьи в процессе принятия решений в современных организациях.
Одной из лучших иллюстраций проктятой доли служит миф о царе Мидасе, которому Дионис в благодарность за спасение своего учителя и спутника Силена, даровал по его же просьбе особую способность прикосновением превращать всё в золото. После эйфории излишка Мидас, боясь умереть от голода, слёзно умолял Диониса лишить его этого «дара».

Интересно отметить, что Силен заблудился во время похода Диониса в Индию. И, как знает практически любой постсоветский человек, схожий миф существует и в Индии, — это миф о «золотой антилопе».

Мидас смог избавиться от своего проклятого дара только благодаря люстрации, — омовению в реке, в которой по преданию и сейчас каждый может найти крупицы золота. Он буквально «смыл» проклятую долю, растратил её вне логики приобритения таким образом, что теперь каждый может быть к ней причастен. В этом смысл перенаправления проклятой доли в критических точках роста системы с постоянного приобретения, потребления, на трату, направленную на развитие системы (потлач). Это то, что я обозначаю как ресурсно-даровую экономику внутри национал-анархистских общностей. К этой теме мы ещё вернёмся.

«Проклятая доля», являясь манифестацией потребительской логики взаимоотношений, представляет собой аккумулированную фрустрацию, общая масса которой, находясь в метастабильном состоянии, тяготеет к разрядке в виде компульсивной агрессии, т. е. агрессии, которую человек не может контролировать, — она вспыхивает в нём от малейшего стимула, мгновенно разгораясь и долго тлея, — она мало осознана и#nbsp;«инстинктивна» (организм пытается любым способом сохранить свои границы под перманентным далением среды). Это результат депривации всякого импульса к деятельности под страхом потери границ (т.е. под страхом изменений как таковых, — любые изменения в этой оптике трактуются как нежелательные, болезненные). Эта депривация и приводит к компульсивной деятельности. С этим я связываю явления радикализации, маргинализации, немотивированной агрессии и терроризма, — как компульсивных разрядок «проклятой доли».

Подобного рода разрядки происходят при прохождении системы «критических точек» (точек, в которых происходит агония противоречий системы, расшатывая её прежние границы) и обозначаются мной как «катастрофы» или «компульсии» в противовес «эмерджентному эффекту» или тому, что я связываю с конструктивным прохождением критических точек благодаря деятельному синтезу внутрисистемных противоречий и люстрации (растраты критической массы «проклятой доли»), которые и вызывают критическую ситуацию.
Эмерджентный эффект — это показатель развития системы, её выхода на новый, более сложный уровень организации.

Компульсия — это симптом вытесняемого противоречия, внутреннего конфликта системы с собой, и как следствие — со средой.
Системное противоречие возникает в разрыве между желаемым и действительным как попытка удержать любой ценой в ригидной форме ценность (ядро желаемого) — именно её и защищает агрессия, возникающая из-за невозможности творческого синтеза противоречия между желаемым и действительным. В подобной «защите» выражается насильственный характер деятельности: она буквально насилует действительное желаемым. Это результат травматической фрустрации (отвержения, боли, тяжелого переживания, потери и т. д.). Так живой и динамичный характер ценности подменяется эрзацем — ригидной идеализацией, пустым бетонным слепком с некогда виденного, но ускользнувшего в мерцании.

Для синтеза противоречия и доступа к подлинной и живой ценности необходимы ресурсы извне — нужна энтропия, которую система вытесняет. Люстрация, омовение означает расфокусировку прежних ригидных границ эрзаца ценности, или то, что я называю разрушением идеализации. С этим явлением я связываю понятие неавторитарной жертвы, т. е. ситуации, когда в жертву приносятся не противоречащие идеализации люди, мнения и идеи, а прежние границы своих представлений о ценности, — «прежний ТЫ», — ознаменовывая тем самым люстрацию и развитие системы.

В связи с систематическим вытеснением агрессия возникает как невозможность дотянуться до ценности, как неконтролируемый и неосознанный импульс к прорыву границ идеализации. Поэтому фрустрация, вызывающая агрессию, аккумулируется вокруг ядра, представляющего собой чувство вины, не-полно-ценности, ограниченности, ничтожности, падения. Поэтому «прежний ТЫ» это, — в первую очередь, — идеализированные представления о себе (и, как следствие, других) и невротическое желание им соответствовать и всё под них подгонять. Т. е., по сути, это и есть та проклятая доля, которую и нужно растратить.

В случае индивидуальных психических систем проклятая доля даёт ложную уверенность в структурированности, упорядоченности данности, иллюзию полного понимания происходящего, в то время как подлинная природа данности, раскрывающаяся особенно ясно в разрывах желаемого и действительного, — амбивалентна.

Проще говоря, она и понятна и непонятна одновременно.

Принципиальная амбивалентность действительности (данности) отражает саму возможность созидательного (конструктивного) выбора в разрыве между желаемым и действительным.

В невозможности конструктивно удержать свою ограниченность (верно определить текущие границы системы, признать ничтожность, — ощутить «падение как расположенность»), система начинает экспансию под давлением «диктатуры Надо». Тотальный характер идеализации, слепка, эрзаца, симуляции авторитарно навязывает необходимость встраиваться в прокрустово ложе бессодержательной формы. Подобно раковой опухоли идеализация поглощает здоровые клетки.

«Диктатура Надо» — это компульсивный безаппеляционный диктат необходимости соответсвия идеализации. Именно «диктатура Надо» насилует действительное желаемым. Для поддержания ригидных границ определений идеализации попадает всё, что разнится с идеализированными представлениями о ценности, — инаковость. Однако инаковость, «Другой» служат необходимым ресурсом обнаружения ценности и своих собственных границ (ценностный резонанс, понимание определяет границы общности).


Потому вопрос границ, — это вопрос которой проблематизируется в данном случае особенно остро (авторитарная риторика в первую очередь направлена на разрушение чужих границ, на обесценивание любой значимости), чувство вины перекладывается с себя на других, с «Я» на «Не-Я», — это становится единственным возможным способом существовать. Невыносимая ненависть к себе, вызванная вечной фрустрацией и неполноценностью, реализуется как ненависть к другим.

Потому авторитарные системы, будь то индивидуальные психические системы, или системы общностей, — всегда тотальны: основная их задача — это экспансия, поглощение и дупликация собственных структур, подавляющих, депривирующих любое прямое творческое стремление к ценности вне фрустрации и обострения противоречия.

Это тотальный контроль внутри ригидных патриархальных структур и зависть к чужой свободе.


Это рост без развития, — сравнимый с биологическим процессом вакатного разрастания, когда орган атрофируется, в нём гибнут мышечные клетки, а появившиеся пустоты заполняются жировой тканью.

Потому, чтобы внимательней изучить механику данных социокультурных процессов, мы обратимся к феномену границы.
Что читать на эту тему?
Виктор Франкл
«Логотерапия и экзистенциальный анализ: статьи и лекции»

Сборник статей и лекций от известного австрийского психолога и психиатра, мэтра гуманистической парадигмы Виктора Франкла, на работы которого я уже ссылался в прошлой статье. В основу национал-анархизма уже легла концепция проактивности, которую выдвигает Франкл. Интересным образом эта концепция переплетается с размышлениями Сергея Леонидовича Рубинштейна о зазоре между стимулом и реакцией. В обоих случаях мыслители направляют фокус своего внимания на критику оголтелого «рационального» детерменизма, утверждающегося как оптика в бихевиоризме. К чтению предлагается фрагмент, опубликованный на сайте «Теории и практики» и ставший источником метафоры вакатного разрастания.
Алейда Ассман
«Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима модерна»

Свежий перевод книги немецкого историка и культуролога Алейды Ассман, работающей с темой культурной памяти. В предлагаемом к чтении фрагменте, опубликованном на сайте «Теории и практики», хорошо видно как систематически вытесняемое травмирующее прошлое аккумулирует видимое благополучие, приводящее к новым страданиям, возвращению подавленной травмы уже в новом обличии.
Граница
Компульсивные национализм и анархизм манифестируют две противоречивые системные тенденции к сохранению прежних границ, — замыканию, удержанию, — и экстатическому их превосхождению, — трансгрессии, трансцендированию. Эти две системные функции мы назовём определение и трансцензус.

Национализм переплетается с правым спектром политической мысли: консерватизмом, традиционализмом, неолиберализмом, капитализмом, монархизмом и т. д. Одновременно с этим анархизм переплетается с левым спектром: прогрессизм, марксизм, социализм, либертарианство, антиимпериализм и т. д. Все эти многочисленные переплетения, связки и антагонизмы можно легко наблюдать в современном политическом дискурсе по всему миру. В наиболее компульсивных своих проявлениях оба вектора приобретают радикальный характер.

Оба вектора отражают основную логику замыкания, определения (правый сектор) и размыкания, трансцензуса (левый сектор) границ системы. Оба вектора могут быть представлены соответственно как:
I. laudatores temporis acti, «воспеватели минувшего времени», — это направленность в прошлое, акцент на Неизменность, традицию, устав, иерархию. Логика этого вектора отражает логику определения, отграничения, демаркации — и удержания границ этого определения в неизменном виде;

II. вектор в будущее, акцент на Неопределённость, инновационность, модернизацию и т. д. (левый сектор). Логика этого вектора в трансцензусе, перешагивании, преодолении, снятии прежних границ.

Национал-анархизм разрабатывается как центристская попытка примирить полярности, сгладив радикальный, компульсивный характер крайностей, при этом сохранив те ценности, вокруг подавления которых и происходит радикализация. Более общая задача национал-анархизма — выработать такой язык внутри политического дискурса, который бы помог трансформировать само разделение политического спектра на левый и правый, — это попытка их деятельного синтеза.

С ракурса национал-анархизма обе тенденции именно вследствие их компульсивности — невротичны, неаутентичны, неосозанны, неполноценны (насилуют действительное желаемым), потому рассматриваются лишь как моменты становления политического консенсуса, как контрапункт, стремящийся к интонированию, как системное противоречие, требующее синтеза.

Тем не менее каждая компульсия указывает на определённую ценность в стремлении к которой она возникает.


Логика системного развития подчёркивает необходимость сохранения баланса этих тенденций вне постоянного компульсивного столкновения, но с сохранением тех ценностей, вокруг которых и выстраивается невроз как защитная реакция на систематическое авторитарное обесценивание.

Иначе говоря, невротичность этих тенденций связана с их системным конфликтом, противоречием, в то время, как здоровая система невозможна вне этой амбивалентности, которая и обуславливает динамику соотношения организма с самим с собой и средой, т. е. определение и трансцензус в ракурсе национал-анархизма являются глобальными системными функциями.

Только их совокупность и баланс ознаменовывавают развитие системы и её рост. Границы открытой системы в этом смысле — диалектичны, динамичны и диффузны — они ознаменовывают обмен, встречу, диалог со средой, подчёркивая характер становления. Это не стена, но экотон. Общность — это не бункер, а консорция.

В этом ракурсе для конструктивной разрядки компульсии, а так же ценностного резонанса и консолидации вокруг общих целей я ввожу понятие Мифа, как символа или медиума пустотности национальной идеи. В Мифе происходит одновременное определение и трансцензус границ понятий, — их растворение, реконфигурация и определение в новом качестве. Это и есть ценностный синтез, — снятие противоречия в принципиально новом контексте и в новой форме.

В этом смысле Миф становится живым организмом, призванным сохранять пустотность национальной идеи, при этом осуществляя открытое посредничеством между индивидуальной психической системой и системой национальной общности, т. е. с социокультурной средой.

Он отражает идею границы как мембраны, в то время как пустотность национальной идеи — это ценностное ядро. Миф таким образом выступает как сверх-организм социокультурной среды.
Что читать на эту тему?
Жорж Сорель
«Размышления о насилии»

Знаковая работа Жоржа Сореля, «идеолога фашизма», который одновременно с этим продвигал идеи анархо-синдикализма. Удивительный синтез различных направлений мысли позволяет автору выстветить определяющую роль мифа в вопросах консолидации нации. К сожалению, мощные ресентиментальные тенденции Сореля подчёркивают роль насилия в вопросах социальной реконфигурации, что представляет собой определённую сложность в попытке сохранить ценность тех или иных идей автора. Для краткого ознакомления к прочтению рекоммендуется отличная рецензия под авторством Александра Суркова.
Александр Кожев
«Гегель, Маркс и христианство»

Ключевая, но небольшая статья русско-французского философа-неогегельянца, племянника художника-абстракциониста Василия Кандинского, «идеолога Евросоюза», Александра Кожева в переводе Алексея Михайловича Руткевича.
Патрик Ферми
«Что такое этнос?»

Небольшая заметка психолога и этнолога Патрика Ферми о диффузных границах определения этноса.
Вадим Граевский
«„
Новые правые“ и „этноанархисты“: сходство и „отличия“»

Компактная статья историка Вадима Дамье, опубликованная под псевдонимом «Граевский». Автор рассматривается различные правые тенденции с точки зрения анархистской критики замыкания границ общностей.
Национальная идея
В прошлом тексте и в статье «Размышляя о национальных ценностях», я ввожу принцип неопределяемости или пустотности национальной идеи:
Национальная идея, таким образом, — это отсутствие какой-либо конкретной идеи. Это сам процесс её поиска, обречённый на вечные искания, а потому — продуктивный, а не потребительский. Это вечное вопрошание, вечный поиск, вечный голод… Если идея национальна, то она должна быть результатом деятельности всей нации в целом, а не продуктом диктата отдельной ресентиментальной общности: именно для этого «свято место» удерживается «пустым».
Что означает введение Мифа? Это введение «мифического», «пра-логического» мышления, что подразумевает диалектическую оптику на становление, на процесс разворачивания социокультурной динамики, обосновывающей настоящее, разрыв, «здесь и сейчас», отводя недостижимым горизонтам временного разлома — прошлому и будущему — лишь округляющие интерпретации. Сам национал-анархизм — мифичен.

Поэтому Миф — инструмент структурирования, интерпретации изначальной неопределённости, энтропии пустотности национальной идеи. Обладая высоким уровнем абстракции и возможностями синтеза противоречий вне аристотелевских запретов (законов классической логики) он отражает саму логику интонирования диссонансов, открывая пространство творческого осмысления политического и исторического дискурса вне авторитарного давления мета-нарративов пропаганды или историцизма.

Потому общий, национальный Миф — есть тот продукт национального консенсуса, который позволяет иметь каждому доступ к национальной идеи, более того, одновременно с этим перформативно конструировать сам этот продукт. Это постоянно обновляющийся, актуальный результат общей языковой и деятельной коммуникации.

В этом смысле Миф всегда содержит в себе синтез рациональных и иррациональных характерных черт, это позволяет «растворять» рестентементальные и авторитарные структуры на фоне мифического комплекса нарративов: они легко могут быть интегрированы как эвфемизированный элемент общей системы Мифа, где необходимы как мажорные, так и минорные интонирования, как консонансы, так и диссонансы.

Всё это подчёркивает отсутствие субстанциональности в Мифе — пустотность, — возвращая нас к идее порядка, начала, «архе» как к самогармонизирующемуся хаосу становления, — «апейрону». Т.к. в Мифе отсутствует определяющая субстанциональность, — он носит характер продуктивной пустоты, — самоорганизующегося мерцающего хаоса, порождающего гармонию.

Миф и есть сам процесс гармонизации, упорядочивания изначального («архе») Хаоса. В этом логика семантического хиазма в понимании понятия «анархия», где под началом, «архе» понимается «апейрон», — беспредельная безотносительная хаотическая неопределённость, — вечный живородящий Хаос, — «Мать Порядка».

Процесс интерпретации — есть процесс оплодотворения, заложения семян в почву изначального хаоса, которые, будучи заложенными, расцветают и занимают своё пространство в зависимости от «генетики» семени и условий социокультурной среды. В этом смысле Миф «разрастается», подобно биомам, отражая логику генезиса биоценоза.

В силу самого характера Мифа, он прямо отражает амбивалентность данности. Каждый элемент в нём приобретает многоаспектный характер экивоков, — эта характерная черта Мифа позволяет трактовать элемент как минимум с двух равнозначимых ракурсов: негативного и позитивного. Т. е. элемент приобретает характер общности сродни общности архетипов («Добрый, счастливый, поощряющий Отец» ↔ «Злой, мрачный, наказывающий Отец»). Сама логика интерпретации заключается в раскрытии нарратива в общей гармонии становления, в её обнаружении. Таким образом любая политическая дискуссия превращается в некоторую условную форму терапии социокультурного сверх-организма.
Что читать на эту тему?
Люсьен Леви-Брюль
«Первобытное мышление»

Ключевая работа французского философа, антрополога и этнолога Люсьена Леви-Брюля, где автор разворачивает свою теорию первобытного, «дологического», мистического мышления, свойственного всему человечеству на определённых этапах развития. Помимо этого Леви-Брюль известен и как философ, занимавшийся проблематикой ответственности, он даже посвятил этой теме монографию. К прочтению предлагается фрагмент из книги «Первобытное мышление», вкратце способный передать квинтессенцию авторской теории.
Алексей Михайлович Руткевич
«Психоанализ. Доктор Фрейд. 2 лекция»

Вторая часть лекции о философских аспектах психоанализа, которую следовало бы назвать «Психоанализ. Доктор Юнг», ведь она практически полностью посвящена фигуре и идеям известного психолога, психиатра, мистика, основоположника одного из направлений глубинной психологии — аналитической психологии, — Карла Густава Юнга. Приятно видеть в кадрах однокурсников :)
Николай Александрович Васильев
«Воображаемая (неаристотелевская) логика»

Роскошная, знаковая статья российского и советского философа, психолога, этика, историка, поэта и переводчика Николая Васильева, являющаяся подлинным документом исследовательской отваги и решимости. Идеи, изложенные в статье, посвящённой вопросам неаристотелевой логики, выстраиваются по аналогии с «воображаемой» геометрией Николая Ивановича Лобачевского, открывшего неевклидову геометрию, и предвосхищают большинство разделов современной неклассической логики, отражая концептуальный стержень всех параконсистентных логик.
Социокультурная динамика
Миф, обладая высочайшей степенью абстракции, позволяет наполнять себя практически любым содержанием, и потому открывает возможность к неавторитарному политическому творчеству, отражающему реальные этические позиции, а не конъюнктуру. Именно благодаря своей абстрактности Миф позволяет синтезировать любые противоречия через комплекс нарративов, прямо отражающий социокультурную динамику.

Сам характер понятия «Миф» в повседневном, усреднённом понимании подталкивает конвенционально принять Миф лишь за «выдумку», лишь за интерпретацию: именно так снимается вопросы о возможности костенения, редукции Мифа к идеологии или к идеализированной утопической идее, — формам, обособляющим общности друг от друга.

Ни у кого не может быть монополии на Миф, ибо нет никакой реальной возможности «доказать» состоятельность или подлинность мифов, задача которых — не отразить реальную историю, но выявить определённые системные отношения, выраженные в самом нарративе, который, не смотря на изначальную множественность источников, являют собой единый мономиф, монолог, рассказ вечной истории о «тысячеликом герое». Именно благодаря этому Миф способен интегрировать различные классы и общности. В этом смысле Миф — объединяющий и примиряющий, что отражает сам принцип интонирования диссонансов.

Миф помогает дистанцироваться от непосредственных переживаний в пространство рефлексий над ними, тем самым помогая активировать процесс мышления, как «усилия быть», подталкивая к этому своим собственным содержанием. Отсюда удивительная связка сказок, былин, легенд и мифов и так называемо «народной мудрости», — и то и то отражает определённую динамику, реализующуюся не только в драматургии, литературе, театре, кино, но и в религии, политике и социальной психологии. Это я и буду в дальнейшем обозначать как социокультурную динамику с некоторыми оговорками.

В форме комплекса нарративов Миф есть совокупность моделей, включающий различные вариации глобальных системных функций, демонстрирующих социокультурную динамику в целом с разных аспектов, тем самым помогая эти аспекты интегрировать в индивидуальную психическую систему. Миф в этом смысле есть своего рода «дружелюбный к пользователю интерфейс» культуры. Сама жизнь становится Мифом, рассказом, сказкой, и каждый в ней становится Героем.

В этом смысле драматургия как таковая выполняет схожую функцию, передавая те же структуры через саму перипетию, захватывая психику в поток раскрытия нарратива через критические точки ограниченности, самодетерминации (определения) и трансгрессии (трансцензуса): в этом во многом и заключается «магия кино». И чем более архетипическую форму имеет драматургическая перипетия, тем более массовым становится фильм.

Иначе говоря, Миф — это гибкое динамическое единство, отражающее сами схемы социокультурной динамики, ведь те же схемы и структуры импринтированы в психику каждого буквально «с молоком матери», психические и культурные схемы подходят друг другу подобно кусочкам в мозаике.

Эти схемы, будучи лишь символическими означающими, приобретая статус медиума, посредника и непосредственного ключа к неопределённости и пустотности национальной идеи, дают возможность её самостоятельной интерпретации и взаимодействия с ней.


Что это за схемы и каков механизм социокультурной динамики в логике Мифа? В том или ином виде социокультурная динамика может быть интерпретировано с ракурса теории архетипов. В этом случае данная динамика может быть рассмотрена в перспективе национал-анархизма как историко-культурная динамика архетипов. Именно поэтому для люстрации национальных ценностей я выбрал синкретическое юнгианство как инструмент социокультурной терапии.

Таким образом, учитывая особенность данных структур, новый Миф должен быть направлен на интеграцию противоречий прошлого и вызовов будущего.

Основная логика подвижности Мифа заключается в том, что он конструируется совместно внутри общности самой языковой и деятельной практикой, коммуникацией. Иначе говоря, Миф — это эпифеномен общности, сродни бренду (с этого ракурса можно рассмотреть феномен субкультуры, многие смысловые связки которого высвечивают с подобным определением Мифа своё родство).

Таким образом, миф так или иначе уже существует, но содержит в себе социокультурные противоречия, — ядро невроза, и компульсивных тенденций к неумеренным замыканию и размыканию. Исцеление массового социокультурного невроза требует интенсивного внедрения в данную среду самого принципа мифотворчества: это и будет антитело, структура, абстрактная комплиментарность которого открывает возможность для деятельного ценностного резонанса в максимально крупных масштабах.

Иначе говоря, Мифу необходимо осознать себя Мифом, осознать свою целостность и свои границы в качестве Мифа. Это есть процесс его зарождения, — в саморефлексии Культуры.


Эта структура, будучи уже своего рода результатом эмерджентного эффекта, направлена на то, чтобы синтезировать ценности компульсивных тенденций, и через синтез этого противоречия медленно разглаживать общие социокультурные омуты и складки. Конструируя новую структуру необходимо осознать ошибки крайностей обеих тенденций к определению и трансцензусу.
Что читать на эту тему?
Джозеф Кэмпбелл
«Тысячеликий герой»

Книга американского исследователя Джозефа Кэмпбелла, известная миллионам людей в пересказе рэпера Oxxxymiron’а. Да, действительно, книга вдохновила Джорджа Лукаса на создание «Звёздных Войн».
Вячеслав Всеволодович Иванов, Владимир Николаевич Топоров
«Исследования в области славянских древностей»

Идеи, высказанные Кэмпбеллом в «Тысячеликом герое» не были уникальными в свойм кластере. Схожей проблематикой занимался не только Карл Густав Юнг, которым Кэмпбелл отчасти и вдохновлялся, но и выдающиеся отечественные исследователи: Вячеслав Всеволодович Иванов и Владимир Николаевич Топоров, теория которых в своё время наделала много шума в советской академической среде. Иванов и Топоров подошли к вопросу с ракурса филологии и открыли пространство грандиозных возможностей для разных дисциплин. К чтению предлагается первая в цикле теории «основного мифа» книга.
Владимир Яковлевич Пропп
«Морфология сказки»

Но даже Вячеслав Всеволодович Иванов и Владимир Николаевич Топоров не были первопроходцами этого пространства мысли в отечественной исследовательской практике, 1928 год — это год, когда советский филолог-фольклорист Владимир Якволевич Пропп публикует свою «Морфологию сказки». Именно эта работа, встреченная признанием буквально по всему миру, даёт начало структурализму как направлению философской мысли.
Александр Митта
«Кино между Адом и Раем»

Бестселлер советского и российского кинорежиссёра, сценариста и актёра Александра Митты, крайне компактно и ярко повествующий о механизмах драматургии в кино, литературе и театре, систематически высвечивает синусоидальный, амбивалетный характер драмы. Ненавязчивая стилистика позволяет прочесть приличного объёма текст довольно быстро. Даже картинки есть :)
Андрей Зорин
«Новая порода людей: как государство с конца XVIII века перевоспитывало русскую элиту»

Инстереснейшая статья Андрея Леонидовича Зорина, — отечественного литратуроведа и историка, повествующая о механизмах культивирования определённых ценностей через общий культурный дрейф.
Александр Дугин
«Социология воображения»

В разборе столь противоречивого феномена как актуальный социокультурный невроз мы не могли не затронуть не менее противоречивого мыслителя, известнейшего бородоча и хороводника Александра Дугина. К прочтению предлагается наиболее нейтральная по стилистике и идеям книга, близкая к академическому дискурсу, которая и по сей день остаётся единственным русскоязычным источником по идеям социологии воображения Жюльбера Дюрана, французского «социолога, антрополога, религиоведа и исследователя форм и функций воображения». Дюран выстраивает свою идею на уникальной тройственной классификации мифов, вскрывающей механизмы социокультурной динамики в ракурсе социологии.
Интернационализм
Анархисты, отстаивающие «абсолютное право индивида отказаться предоставлять свою жизнь в распоряжение интересов касты или государства», идеализируют не только ту политическую ситуацию, в которой находится каждый из нас здесь и сейчас, но и самого политического субъекта.

Это безусловно продуктивная идея, ради которой стоит сделать многое, но вытеснение негативного аспекта здесь не позволяет разглядеть степень текущей интеграции человека в конструкты актуальной системы, делая эту идеализацию размыкания ригидной.

Делегирование собственной ответственности, несостоятельность, обесчеловечивание, отчуждение от собственных желаний — всё это зашло настолько далеко, что мать способна своим попустительством и подавленностью способствовать кровожадному и продолжительному закланию собственного семилетнего ребёнка в угоду своим страхам.

Это поворотная точка развития системы, где воззвания к взращиванию решимости и ответственности за собственные выборы и поступки оказываются бесконечно далеко от ушей, которым в первую очередь следует их услышать.

Компульсивный анархизм, нападающий на исторически сложившиеся системы распределения, стремящийся к снятию любых границ в идеализации субъекта и его психических ресурсов демонизирует всякую ограниченность, — границу как таковую, вытесняя её как негативный аспект, являющийся лишь следствием логики истеблишмента: «разделяй и властвуй».

Не смотря на то, что негативный аспект разделения, ограничения, определения действительно имеет в себе эти черты (каждое слово — «акт идентичности»), для его продуктивного удержания требуется реинтерпретация понятий границы в позитивном аспекте.

Уже антиглобалистская повестка высвечивает важность сохранения нативной, автохтонной культуры отношений и распределения. Плавно и незаметно капитал, манипулируя эгоистическими стремлениями и конъюнктурой сложившихся распределений, наслаивается на нативную культуру и, эксплуатируя, начинает её медленное разложение и порабощение.

Наивно думать, что различные левые идеи, в том числе космополитизм, якобы приходящие в отдалённые точки мира вместе с глобализацией, способны послужить культурной эволюции отдельно взятых общностей: это не более, чем наивное империалистическое мессианство, восходящее к просветительскому пафосу «воспитания» в туземцах западных ценностей.

Именно против этого и направлен компульсивный национализм, признаки которого можно различить в актуальной политической повестке практически повсюду. Степень давления глобальной капиталистической среды на нативные культуры столь велико, что многим странам остаётся только медленно гнить, выкачивая из своих земель все возможные природные богатства. Компульсия представляет собой протест против этого давления.

Культурное разнообразие, — этническое, расовое, племенное и т. д.— столь же необходимо для развития общей системы, как и биоразнообразие для экосистемы.

Вовсе убрать границы, — значить лишить клетку мембраны, а человека — кожи. Это значит лишить целостности то, что может существовать только как целое.


Более того, даже различные суверенные элементы в целях взаимовыгодного распределения ресурсов объединяются в симбиотические союзы, т. е. входят в состав чего-то большего, выстраивая систему, схожую не только с системой сверхогранизма, но и с феноменом фитоценоза. И это вопрос общего развития и культурного дрейфа (аутопойэзис). «Не унификация, но федерация».

При этом анархисты часто говорят о том, что глобализация несёт с собой «универсальность», а не «единообразие», а это не одно и тоже. И с этим можно было бы согласиться, если бы не одно «но»: глобализация это не естественный процесс, который является результатом эволюции нативных культур, что в силу собственного развития ищут пути к взаимодействию и взаимопониманию, глобализация в этом смысле не может претендовать на статус эмерджентного эффекта.

Глобализация — это процесс капиталистической, потребительской массовой компульсивной экспансии, движимой идеализацией новизны, пожирающей природные и человеческие ресурсы в жертву массированному перепроизводству, отравляющему всё вокруг себя. Процесс, питающийся человеческими страданиями и подкрепляющий отчуждение.


Видеть в этом только «универсализацию», — значит не замечать ту цену, которую человечество и наша планета платит за этот процесс.

Более того, во многом по причинам культурной доминации, универсальными становятся те же ценности потребления, замыкая круг отчуждения. Люди разоряют свои земли, чтобы купить телевизор, — чтобы потреблять то, ради производства чего другие разоряют свои земли, воспроизводя увиденное снова и снова в невротичном желании быть «господами» других «рабов».

Само понятие «интернационализм», которое представляет собой безусловную ценность анархизма, и с помощью которого при всяком удобном и неудобном случае принято критиковать национальную повестку, высвечивает свой эмерджентный характер уже в этимологии. И многие, кто так любит обращаться к этому понятию, не замечают главного: это сотрудничество между нациями, а не вне каких-либо наций. Между, а не вне.

Это означает, что нация является неотъемлемой формой этого сотрудничества, — это интер-национализм.

Национализм анархизма — это анархизм в#nbsp;«отдельно взятых» общностях, самоорганизованных общностях, воспитывающих ценности Нового Дня, Нового Мира, где каждый человек, каждая нация, каждая культура — братья и сёстры, но не враги, где мир — это большая семья, что совсем не означает идиллию и отсутствие конфликтов, но подразумевает близость, понимание, встречу и диалог. А уважение самобытности каждой общности — предпосылка диалога. Нация — это не граница, которая служит препятствием или формной контроля, но граница — как условие взаимодействия и взаимопонимания.
Что читать на эту тему?
Дмитрий Поляков
«Постанархизм. Сол Ньюмен и теория новой радикальной политики»

Обзорная статья отечественного исследователя Дмитрия Полякова, посвящённая идеям постанархизма и их автору — Солу Ньюмену, выступающему с критикой анархистской интерпретации политического субъекта.
Активист CNT-AIT
«Смешение или различия?»

Небольшая, но показательная в ракурсе темы интернационализма анонимная заметка активиста международной анархистской организации CNT-AIT, опубликованная в журнале «Anarchosyndicalisme!» в 2008 году.
Вадим Граевский
«Об анархизме и космополитизме»

Ещё одна статья Вадима Дамье, опубликованная под псевдонимом Граевский. Здесь наиболее ярко высвечивается квинтессенция исторически сложившейся оптики анархизма на проблематику границ.
Решимость
Для достижения такой ценности как «мир без границ», или то, что в рамках национал-анархизма можно назвать «открытой коммуникацией» как минимум необходима сложная система внутрикультурных отношений, где сама масса людей, являющихся не просто «творцами» культуры, которых по факту сейчас единицы, но непосредственными её обитателями, потребителями и носителями, входила бы в резонанс с ценностями «единства мира». Безусловно, это крайне близкая к утопии ситуация, но изнутри теории систем она всё же возможна — как массовый эмерджентный эффект развития культуры. Для достижения такого уровня развития, статус потребителя должен медленно перетекать в статус производителя, т. е. «творца».

Стоит вспомнить т.н. «просьюмера», — неологизм, состоящий из английских глаголов «to produce», т. е. «производить» и «to consume», т. е. «потреблять».

Революционное меньшинство способно медленно образовывать потребителя, чтобы потребительская логика становилась всё более осознанной, а значит — менее отчуждённой. «Культивировать» осознанность.
Эта та цель, ради которой революционное меньшинство (пусть это будет прямым аналогом интеллигенции) может создавать условия образования и развития масс, ставя перед собой цели взращивать и культивировать ценности ответственности и решения, а не насаждать их ультиматумами, морализаторством и требования.

Как правило, нативная культура отношений, наследуя архаичные формы организации, предполагает такое распределение (в первую очередь труда, но зная Маркса, мы можем говорить и о распределении благ), где ответственность за принятие решений в сложных и противоречивых ситуациях делегируется тем, кто устремлён на их разрешение: нельзя требовать от гигантской массы людей быть абсолютно сознательными и самостоятельно расширять границы познания и культуры, т.к., во-первых, не всем это надо, — на данном этапе развития культура точно не может состоять только из первооткрывателей, безумцев, способных шагнуть в неизвестность, исследователей и авантюристов (в этом продуктивная логика партиципативного разделения труда и обязанностей), — а во-вторых, степень безответственности масс зашла настолько далеко, что способна подавлять биологические инстинкты к самосохранению и сохранению потомства.

Это показывает нам уровень отчуждения, запутанности масс, где любая искра мышления теперь вынуждена проходить гигантские чёрные дыры потери и угасания, более того, это демонстрирует и то количество одеяла, которое перетянуло на себя авантюрное меньшинство, привыкшее принимать решения за массы, — не важно при этом идёт ли речь о финансовой или властной элите, составляющей истеблишмент, или контрэлите, составляющей революционное меньшинство.

Всё это напоминает нам ницшеанскую генеалогию морали: творцы культуры,  синергийно возникают из тех, кто способен синтезировать наиболее сложные из текущих противоречий самостоятельно, гармонизировать общую волну энтропии. Но это не обязательно ведёт к элитаризму. Элитаризма можно избежать, понимая механику авторитарной риторики.

Элитаризм строится на вытеснении львиной доли энтропии, а не структурировании её в общей синергии системы. Элитаризм направлен на аккумуляцию проклятой доли, т. е., по сути, — стартового капитала, как формы дальнейшей эксплуатации и ядра социального дисбаланса.

Следуя логике партиципации и взаимопомощи, мы способны открыть системные возможности самоорганизации, разделения труда и иерархии, отражающей реальную компетенцию и реальную мотивацию, — синергию элементов системы вне отчуждения и эксплуатации.

Иначе говоря, ницшеанский ракурс на генеалогию морали совсем не означает, что конструктивное отношение к неопределённости, свойственную «творцам», — а именно созидательную решимость, — нельзя взращивать, это не значит, что массы нельзя образовывать и культивировать в них творческое отношение к действительному, где его разрыв с желаемым заполняется деятельностью, результаты которой — не отчуждены. Не к этому ли был направлен Миф Ницше о сверхчеловеке?

Этого можно добиться, лишь культивируя деятельное движение к ценностям, а не закрепляя компульсивную деятельность, стимулированную чувством вины или страхом в желании избежать наказания.

Логика этого «культивирования», — как ответственности меньшинства, — в том, чтобы создать подходящие условия в определённых границах общности, в которых станет возможен рост и развитие масс в комфортной для них расположенности, вне постоянного давления и призыва к ответственности, но с постоянным личными примером; деятельность каждого — пример для каждого.

Такая расположенность есть «воображаемая» общность, дающее уверенность в том, что индивидуальные ценности способны войти в резонанс с ценностями общности: что ты не один, тебя понимают и принимают таким, какой ты являешься в своей деятельности и в своих решениях.

Короче, условия должны способствовать выработке окситоцина и серотонина, — это должен быть эустресс, который не травмирует, закрепляя беспомощность, а развивает и даёт необходимые ресурс в балансе давления (определение) и расслабления (трансцензус).

В противных случаях мы видим реверс компульсивного анархизма, а именно закрепление невротического национализма, идеализирующего границы и демонизирующего инаковость, — триумф кортизола и адреналина, — дистресс. И чем больше системного давления, тем страшней последующая компульсия.

Если истеблишмент всегда полагается на свою монополию применения насилия ради регуляции компульсивных разрядок, то каждая компульсия, не только массовая, но и индивидуальная для революционного меньшинства означает неудачу, глубокое поражение в борьбе за благосостояние и благополучие общности ли, всего человечества ли.

Национал-анархизм поэтому — в первую очередь отсутствие агрессивного насилия, т. е. вето на всякое насилие, помимо случаев самозащиты; в основе открытой не-авторитарной коммуникации лежит аксиома ненападения, тяготеющая к пацифизму.

Ведь даже в ситуациях вытеснения индивида, он по возможности и по внутреннему согласию должен воздерживаться от ответной компульсивной реакции, чтобы не замыкать цепь взаимной ненависти, но при этом же существует чёткая необходимость сохранить необходимые ему границы (удержать ценность) в процессе открытой коммуникации.

Самозащита логичным образом должна быть адекватна ситуации: насильственное реагирование — это крайняя, критическая точка, где открытая коммуникация с сохранением своих физических границ более невозможна.

Задача — наполнить разрыв любой фрустрации конструктивной, творческой деятельностью по направлению к цели и ценности (желаемому), а не насилием или фрустрацией, — в этом суть конструктивной компульсивной разрядки.

Важно отметить здесь отсутсвие запрета на агрессию как таковую, которая является необходимым топливом любого конфликта, а значит представляет собой свободную энергию, открывающую саму возможность преобразований, изменения, роста и развития.


Всё это значит, что в наших силах создать необходимые условия, чтобы утвердить ценности самостоятельно принятых решений внутри консенсуса, т. е. наладить постоянную культурную и образовательную практику с акцентом на психическое, личностное развитие.

Это медленный переход, а не резкий скачок: переход количества в качество. Так же, как нельзя бросать маленького ребёнка одно посреди оживлённой улицы, так и нельзя требовать от масс самостоятельно принимать решения и брать за эти решения полную ответственность после многовекового интеллектуального и психического рабства. В этом смысле нужно не лидерство, а забота, понимание и диалог. Лидерство же только закрепляет рабскую мораль и потребительское отношение к культуре.
Что читать на эту тему?
Вильфредо Парето
«О применении социологических теорий»

Компактная статья итальянского инженера, экономиста и социолога Вильфредо Парето, где он в кратце освещает инструментарий «теории элит», одним из авторов которой он по праву считается.
Фридрих Вильгельм Ницше
«К генеалогии морали»

Известная работа немецкого философа, филолога, композитора и поэта Фридриха Вильгельма Ницше «К генеалогии морали» во многом знаменует переломный момент в творчестве автора, подытоживая целый этап развития его мысли. В этой работе Ницше раскрывает концепцию «аристократов духа» через уникальную авторскую методологию, — «генеалогию», заложившую впоследствии фундамент для «деструкции» Мартина Хайдеггера, «деконструкции» Жака Деррида и «генеалогической истории» Мишеля Фуко.
Татьяна Корнилова
«Принцип неопределенности в психологии
выбора и риска»

Статья психолога Татьяны Корниловой, повествующая о связи негативного отношения к неопределённости и уровнем авторитарности личности, а так же многом другом, пролевающим свет на те неочевидный обобщения, которые делаются в оптике национал-анархизма.
Леонид Григорьев
«Элиты и средний класс»

Крайне информативная статья российского экономиста Леонида Григорьева, в которой обобщается довольно объёмный исследовательский материал на тему актуального состояния общества в ракурсе всё той же теории элит.
Оксана Мороз
«„Зритель-изображение“ в эпоху digital»

Первая часть в серии публикаций культуролога Оксаны Мороз, посвящённых теме цифровой современности, в которой рассказывается о понятии «просьюмер».
Баланс
И первой ступенью здесь может стать Миф. Но в самом Мифе важен баланс между призывом и возможность выдохнуть, позволить себе быть ограниченным: позволить себе своё ничтожество. Именно эта ограниченность есть текущая позиция элемента в системе отношений: именно на её преодоление должен быть направлен призыв, но одновременно с этим необходимо понимать, что само человеческое существование, сама телесность, сама временность и материальность — есть ограниченность, раздробленность, — причина зазора между желаемым и действительным. Потому ограниченность не должна быть вытесняема, подобно негативному аспекту она конструирует культуру и общность, даже саму временность, ведь настоящее — есть встреча прошлого, ограниченного, наличного, детерминированного, и будущего, — безграничного, превосходящего, «случайного». В этом системная логика возникновения границы и общностей; их развития, расширения, а также межкультурного, межнационального диалога.

Homo creator — это деятельный человек, человек-творец, человек-созидатель. Это и определение, ограниченность, детерминированность, человечность, ничтожность, и трансцензус, преодоление, превосхождение, трансцендирование, неадаптивность, самодетерминация.

В этой противоречивой амбивалетности заключается не только экстатическая, избыточная динамика экзистенции, человеческой жизни как таковой, но психическая, социальная, политическая и культурная систематика. Сама природа — отражает логику становления избыточного тождества, каждый раз ускользающего от конечного определения, преступающего через всякое указание. Именно избыточное, неравное самому себе тождество фундирует принципиальную амбивалетность действительного, определяя динамическую взаимосмену определений и трансцензусов — то, что я называю становлением.

В ракурсе национал-анархизма этика и политика должна приобрести в системе чёткую связку, где политика есть этика общностей, — этика отдельного элемента должна иметь возможность не просто встраиваться, но и своим присутствием преображать, конструировать политику, — производить её.

Связка этики и политики в системе может приобрести характер культурной и образовательной практики, созидающей такую среду отношений, где сама эта этико-политическая связка станет возможной. Иначе говоря, должна присутствовать лишь открытая возможность этой связки, но не нормативное требование для каждого элемента обязательно её осуществлять. Лишь условия, но не готовые решения. В этом логика партиципации, или свободного выбора сферы ответственности и деятельности, обеспечивающего синергию элементов системы.

Этические нормативы, нормирование ценностей, требования и ультиматумы лишь продолжают логику насилия действительного желаемым.

Этика — это уже довольно сложное психическое образование, для построения которого нужно не только преодолевать давление среды, общекультурные моральные и нравственные запреты, захламлённые ресентиментальными и элитаристскими традициями отмирающего прошлого, но этика подразумевает перманентное психическое развитие, личностный рост, который во многих обстоятельствах в данный момент просто не может быть осуществлён по личным причинам человеческой ограниченности, для формирования привычки к систематическому преодолению которой помимо собственных сил требуется ощущение опоры и признания вовне, — будь то семья, друзья, общность или нация.

Короче, этика — это система, на построение которой уходит очень много психических ресурсов, и обладание которыми в итоге сводится к жизненным обстоятельствам и рождения, и существования.

Требовать ото всех мобилизации этих ресурсов, не смотря на то, что их просто может не быть, — значит закрывать глаза на всё человеческое, «слишком человеческое», что в нас есть.
А это значит, — обманываться и идеализировать политического субъекта, постоянно разочаровываться в нём из-за инертности и неосознанности масс, вместо того, чтобы пойти к ним навстречу и перестать дистанцироваться от ограниченности, вытесняя её, подобно негативному аспекту, в своём идеализированном стремлении к «отечеству-человечеству» без границ и иерархий.

Подлинная ценность этих громких лозунгов открывается только путём долговременной практики культивирования и обнаружения ценностей решимости и ответственности, что даёт возможность синергийной организации общностей относительно ценностного резонанса, как аттрактора консолидации.
Что читать на эту тему?
Карл Густав Юнг
«Жизненный рубеж»

Малоизвестная, но от этого не менее содержательная работа психолога, психиатра, мистика, основоположника одного из направлений глубинной психологии — аналитической психологии, — Карла Густава Юнга. К чтению предлагаются не мной удачно скомпанованные фрагменты, в компактной форме передающие многие идеи Юнг, пересекающиеся с концептами идеализации, прклятой доли, ригидности и т. п.
Альфрид Лэнгле
«Жить аутентично: как, не смотря ни на что, стать самим собой?»

Статья автора экзистенциально-аналитической психотерапии, австрического психолога Альфрида Лэнгле, раскрывающая основные характеристики «аутентичности» в русле гуманистической парадигмы. Автор раскрывает необходимость обнаружения Другого для полноценности «Я», отдавая должное идеям Мартина Бубера. Концепт «занятия позиции» автор раскрывает в русле феноменологии Мартина Хайдеггера. Так же Лэнгле в этой работе затрагивает и ключевой для его творчества концепт Person — внутреннего источника самости каждого человека, связывая это с идеями Макса Шелера. В целом работа носит практический характер, так что будет интересна не только психологам и философам, но и каждому человеку, озадаченному вопросами целостности своей личности.
Фридрих Вильгельм Ницше
«Рождение трагедии из духа музыки»

Первая крупная работа немецкого философа, филолога, композитора и поэта Фридриха Вильгельма Ницше, оказавшее колоссальное влияние на русских символистов и ранних экспрессионистов. В поздние годы Ницше сопроводил обновлённое издание самокритическим очерком, оформленным как предисловие. В книге автор раскрывает ключевой для его творчества концепт борьбы аполлонистического и диониссийского начал, которые оказываются неотделимы друг от друга и всегда взваимоопределяют друг друга.
Иерархия
Однако вопрос ограниченности, границы как таковой обнаруживает своё ключевое значение и в ракурсе национализма. Компульсивный национализм, будучи невротической реакцией на инаковость — это ригидная патриархальная структура, идеализирующая установленные жёсткие иерархические отношение, близкая к милитаризму (это свойственно и неолиберализму и консерватизму), что высвечивается в общей для этих векторов мысли направленности в прошлое, уже-установленное. Это идеализация границы, — защитная реакция, демонизирующая любую инаковость, неопределённость и изменчивость.

Таким образом, компульсивный национализм, как другая крайность нашего познавательного горизонта, реверс компульсивного анархизма, идеализирует автохтонную, нативную культуру отношений, паразитируя на ней в формах элитаризма, вождизма, шовинизма и ксенофобии. Что это значит?

Если архаичные формы организации выделяют «творцов» особым статусом и властными полномочиями, то под давлением проклятой доли нативная форма отношений способна вписать эту логику в костный вождизм и элитаризм, которые легитимизируют себя посредством шовинизма и ксенофобии, замыкая порочный круг компульсии.

Мы видим, как «национальные интересы» становятся мерилом истеблишмента, которым они прикрывают сугубо эксплуататорские, эгоистичные мотивы в угоду узкому кругу власть имущих. Не смотря на громкие слова, история ярко демонстрирует нам, что идолом «национализма» чаще всего лишь прикрывают страшные преступления не только против своего народа, но и против всего человечества, совершаемые в угоду корыстным целям.

Иначе говоря, мы видим как капитал подхватывает компульсивную агрессию, направленную на инаковость, в то время как причина этой агрессии — сам капитал.

Не стоит демонизировать истеблишмент, приписывая ему нечеловеческую извращённость, направленную лишь на садистскую эксплуатацию, но так же не стоит недооценивать простую человеческую ограниченность, которая в ригидном, закостенелом виде проклятой доли легко приобретает разные формы: отчуждения, эгоизма, корысти, жадности, нарциссизма, зависти, ненависти, невежества, глупости, честолюбия и прочих известных пороков. Многие из этих недостатков есть у каждого из нас, и это — главные враги каждого человека, именно они в первую очередь съедают людей изнутри, и лишь многократные отражения этого процесса мы видим в культуре, системный континуум которой во многом отражает актуальное состояние психических систем большинства, т.к. именно из них и складывается её целостность (но не ограничивается ими).

Это возвращает нас к вопросу о ценностях и стремлению к ним как внутренней мотивации (проактивность) любой деятельности, ведь в противном случае эксплуатация, вызванная движением от ценностей, бегству от них под давлением страха и\или конъюнктуры (внешние стимулы, внешняя мотивация, давление среды и т. д.), или то, что я называю авторитарной риторикой, выявляется не только как механизм межклассового угнетения, но вместе с тем как коммуникационный порок, преследующий людей даже в индивидуальном, межличностном общении.

Угнетение человека человеком происходит в любых общностях, где основной культурой коммуникации служит авторитарная риторика вытеснения, направленная на поиск жертв и самоутверждение за счёт страданий других, а это далеко не только межклассовый, социальный, политический или экономический феномен, а психологический, отражающий саму динамику психики, взаимодействующей с внешней по отношению к себе средой посредством выборов. Именно поэтому я предлагаю отказаться от оптики «борьбы между классами», которая лишь обостряет социальные противоречия, закрывая возможность конструктивного их разрешения вне кровавых разрядок.

Логика самоорганизующейся иерархии в национал-анархистских общностях в ракурсе партиципации и консенсуса необходимо отражает реальную компетенцию и реальную мотивацию всех участников. Это прямо противоположено логике ригидных, патриархальных, авторитарных иерархий, пропитанных элитаризмом, шовинизмом, оппортунизмом, конъюнктурой, отчуждением и эксплуатацией. Диктат капитала сознательно заменяется руководством внутренних импульсов и реальных потребностей.

Чтобы подобная синергия элементов общностей стала возможной, необходимо, взращивая осознанность, преодолевать массовое отчуждение. Именно концепт отчуждения с психологическим уклоном является той оптикой, через которую национал-анархизм проблематизирует социокультурный невроз.
Что читать на эту тему?
Рудольф Рокер
«Фантом национального единства»

Статья известного немецкого публициста, активного участника анархо-синдикалистского движения Рудольфа Рокера, где автор рассматривает концепт национального единства с точки зрения анархистской критики истеблишмента. Крайне содержательная работа, довольно точно высвечивающая негативный аспект обсуждаемое проблематики. При этом же автор довольно часто использует понятие «народ», которое оказывается семантически наиболее близким к понятияю национальной общности в контексте национал-анархистской оптики.
Михаил Соколов
«Русский национализм: взгляд социолога»

Уникальная статья социолога Михаила Соколова в форме интервью о характере той националистической компульсии, которая переживала наша культура в годы распада СССР.
«1939: Анархистский манифест против войны»

Крайне удачный анимилитаристский манифест коллектива анархо-синдикалистов, отражающий определённую логику либертарианства.
Отчуждение
Основной оптикой национал-анархизма может служить понятие «отчуждение», которое является прекрасной иллюстрацией добровольного выбора в пользу «рабства» и «эксплуатации» под давлением страха.

Т. е. отчуждение возникает в момент выбора между Неизменностью и Неопределённостью, если он совершается в пользу Неизменности, тем самым определяя системную позицию как претерпевающую, воспроизводящую, в некоотором смысле рабскую. Тем не менее свобода невозможна вне феномена отчуждения в той же логике, в которой падение рассматривается немецким философом Мартином Хайдеггером как экзистенциал. В этом же смысле критические точки являются точками возможного роста и развития — достижения эмерджентного эффекта. Критические точки — это точки выбора.

Но определяющим показателем в процессе осуществления выбора является опыт относительно структурно схожих ситуаций. «Верным» здесь является выбор, удовлетворяющий условию эмерджентности (и в этом смысле — эффективности). Вероятность верного выбора низка вне достаточного количества опыта. Потому выбор Неопределённости не всегда может быть верным с точки зрения эмерджентности, но верным с точки зрения соответсвия своему внутренниму импульсу, порождающему разлом между желаемым и действительным, т. е. верным с ракурса стремления к ценности. В этом смысле процесс аккумуляции критической массы опыта для прохождения барьера сложности ситуации есть процесс исследования, открытия, научения, культивирования и т. п.

Поэтому величашим приоритетом в русле национал-анархизма наделяется образование и создание условий для образования.

Чрезмерное, авторитарное давление среды, подталкивающей к выбору Неизменности, тесно связано с социальной и экономической ситуацией, — в первую очередь с уже сложившимися социальными институциями и их характерными особенностями функционирования. Но сама эта ситуация — есть исторический результат многочисленных единичных выборов, ведь он складывается из миллионов небольших решений, что принимаются нами день ото дня, снова и снова. Всё это — результат нашей общей коммуникативной практики (аутопойэзис).

Именно это и подчёркивает саму необходимость массовой смены вектора выбора между Неизменностью и Неопределённостью, — в этом смысле осознанности, присутствия.

Логика системной дефрагментации, деатомизации, консолидации заключается в том, чтобы взращивать решимость, тем самым обновляя систему изнутри. С ракурса национал-анархизма как центристской попытки синтеза противоречий политического дискурса в качестве почвы для взращивания необходимо взять нативную, национальную культуру отношений и «заземляя» анархические идеализации культивировать, образовывать, развивать осознанность «на местах», «в отдельно взятых общностях».

В этом ракурсе анархистская и антифашистская риторика демонизации всяких границ и самоидентифицирующихся, «воображаемых» общностей не менее авторитарна и нормативна, она так же стремится насиловать действительное желаемым, как и любая идеализация «национального единства», т. е. как и любой компульсивный национализм, огораживающийся непроницаемыми ригидными границами.

Обе тенденции в компульсивном виде представляют собой лишь ресентимент, — реакционный, отталкивающийся ракурс на актуальные противоречия глобального политического пространства. Потому обе тенденции лишь обостряют эти противоречия, но не предлагают реального практического их разрешения вне нормативов, требований и ультиматумов, закрепляющих отчуждение.

Критикуя национализм, анархисты часто приводят околонаучные доводы о том, что нация — это чистый вымысел, упорно выписывая различные факты из антропологии и истории, подчёркивая научный характер этих фактов. Но рационалистическая критика «нации» как порождения нездоровой фантазии истеблишмента не только бьёт мимо цели, но и высвечивает свой конъюнктурный и недобросовестный характер.

Во-первых, само понятие нации родилось скорее как эмоциональное и риторическое, нежели как рациональное и научное. Более того, нация мифичная и иррациональна изначально вследствие своей эмерджентной природы, — как мышление у человека, феномен которого до сих пор пытается разложить философия сознания и когнитивная психология.

Компульсивные попытки рационально легитимизировать понятие «нации» всегда носили лженаучный и околоэзотерический характер, лишь подчёркивая нездоровый элитаризм компульсии.

Современная повседневная трактовка понятия рациональности, упирающаяся в примат «вычисляющего» мышления, упускает из виду, что восходящее к ratio Декарта понятие изначально имело «иррациональную» природу интуиции, очевидности, Богом данной и фундированной им же бесспорной истины. Аппелируя к рациональности, мы по сути всегда стоим на основаниях иррациональной природы мышления. В предыдущей статье такая расстановка в духе Иммануила Канта называлась трансцендентальной предпосылкой.

Во-вторых, если мы всё же играем в игру «рациональность», почему же в таком случае концепт «классовой борьбы» принимается анархистами вне какой-либо критики, ведь уже Карл Поппер успел продемонстрировать, что эти основания, на которых строится и марксизм в том числе, с точки зрения фальсифицируемости — чистой воды метафизическая фикция авторитарного характера, не имеющая никаких строгих, «рациональных» обоснований?

Анархистская компульсия «внесистемной борьбы» отлично вписывается в ресентиментальную логику системы, и вместо того, чтобы эту систему менять и адаптировать под свои ценности и нужды она превращается лишь в голый протест и вечное сражение с ветрянными мельницами «классовых врагов».

Национал-анархизм предлагает иной формат. Не борьба, но конфликт, который требует разрешения, подталкивает к созвучию, к гармонии, к взаимодействию.

И я верю, что созвучие, консенсус — возможен. Возможен, но по ту сторону всякого отчуждения, которое в первую очередь следует рассматривать как психологическое понятие.


Потому логика перманентной революции национал-анархизма заключается не в резких скачках и не в стремлениях «уничтожить систему», а в том, чтобы система могла развиваться и эволюционировать, разрешая критические противоречия, жертвами столкновения которых каждый день становятся десятки тысяч людей. Желать её уничтожить — это значит желать значительно более кровавой разрядки, чем любая из тех, что знает человечество в своей истории.

Существует расхожее мнение, бодро поддерживаемое волнами пропаганды, что «взращивание» национализма — это основной инструмент «организации цветных революций», такой национализм иногда в пропагандистских целях называют «фашизмом». Но судя по масштабу компульсивных разрядок в годы распада СССР, вместо того, чтобы строить конспирологические теории о стимуляции этого процесса странами-агрессорами, мне гораздо легче поверить в то, что это была совершенно закономерная системная реакция культур, вышедших из-под почти векового давления империалистического и замкнутого «союза».

Капитал стимулирует эти процессы и без вмешательства человека. Националистическая компульсия, в итоге, — это попытка преодолеть отчуждение от самих себя, «укорениться» в своей «расположенности», дабы найти точку опоры в противостоянии глобальному диктату капитала.

Другой вопрос в том, как лихо эти настроения масс могут быть подхвачены истеблишментом буквально «на живца» в угоду своим интересам.

Авторитарный характер поиска внешнего врага закрепляет национализм именно в невротичном виде огораживания от инаковости, что лишний раз играет на руку власть имущим, закрепляя и без того ригидные иерархии социальных вертикалей, паразитирующих в разрывах отчуждения.

В подобной среде весь национализм вне логики вождизма с ракурса оперативной власти становится экстремистским, т.к. противоречит устанавливающейся монополии истеблишмента на националистический дискурс.

Именно благодаря схожей подмене понятий слово «патриот» обросло гигантским количеством негативных коннотаций во множестве различных культур, и в большинстве случаев в прогрессивно настроенной среде не употребляется без иронии. Но ирония здесь — лишь бальзамирует бодро разлагающийся ещё с начала прошлого века дискурс, мешая увидеть подлинную трагедию масс, одурманенных громкими словами, лишь оболочка которых заставляет поверить ораторам, в то время как в желании ораторов манипулировать мнением большинства подлинное содержание этих громких слов целенаправленно эксплуатирует дыры в психике масс, систематически прорубаемые современными институтами «семьи», «школы» и «работы».

Не смотря на безусловную пользу, которую приносит каждому человеку близкие отношения, постоянное образование и расширение собственных познаний о мире, а также мотивированный и интересный труд, — всё это в современности в гигантском количестве случаев, если даже и не носит компульсивный характер, во многом работает на отчуждение людей от самих себя, Других, собственных желаний и результатов своей деятельности, замыкая круг массового невроза в омуте авторитарной риторики.

Это вопрос об условиях, в которых растёт и образовывается, оформляется человек. Все эти условия в данный исторический момент за редким исключением направлены лишь на интеграцию детерминированного посредственного винтика в необходимый конструкт, отчуждение которого лишь служит массовому процессу аккумуляции проклятой доли, обогащения, накоплению капитала. Это трагедия культуры капиталистических отношений, подкрепляемая потребительской логикой эксплуатации, требует бережного внимания, расслабляющего критические точки в психике масс, медленного, целенаправленного исцеления, возвращающего индивида к себе самому, пробуждающего от массового сна отчуждения.

Огульно критиковать «патриотизм», как и «национализм» в этом русле, не разобравшись в тех ценностях, вокруг которых происходит консолидация, — значить не менее компульсивно давить на критические точки, заставляя массы обособляться ещё больше, зарываясь глубже в свой страшный сон под названием «кругом враги». Критика патриотизма, исходящая из партийных и\или идеологических позиций, лишает себя подлинного критического потенциала.

Ведь задача критики, если руководствоваться пониманием механизмов авторитарной риторики, — не задавить и обесценить, а выявить и проблематизировать противоречия, послужив тем самым их деятельному синтезу, снятию, преодолению.


Конструктивная разрядка компульсии, как и продуктивное прохождение критических точек с последующим эмерджентным эффектом системного развития заключается в смене аспекта, в реинтерпретации болезненного, травмирующего события в принципиально новом ключе, помещающим травму в новый контекст, фундаментальным образом отличный от какого-то ни было вытеснения. Подобная реинтерпретация придаёт травме прошлого новый смысл, который может быть найден непосредственно только самим человеком и никогда — за него.
Что читать на эту тему?
Этьен де ла Боэси
«Рассуждение о добровольном рабстве»

Небольшая, но сыгравшая ключевую историческую роль работа французского писателя, философа, гуманиста, автора переводов Плутарха, Вергилия, Ксенофонта и Ариосто, близкого друга Мишеля Монтеня Этьена де ла Боэси. Монтень посвятил Этьену своё сочинение «О дружбе», преисполненное глубоким уважением к Этьену, который скоропостижно скончался в возрасте 32 лет. В своей ранней, но оказавшейся единственной авторской работе «Рассуждение о добровольном рабстве» Этьен выступает с яркой критикой тирании и абсолютизма, предвосхитившей многие анархистские тезисы. Компактный и изысканный текст в свой время сильно заинтересовал Льва Толстого.
Соломон Яковлевич Лурье
«Антифон — враг рабства»

Небольшой красочный рассказ советского филолога-эллиниста и историка античности и науки Соломона Яковлевича Лурье, повествующий о жизни античного философа, которого причисляют к старшым софистам, — Антифона Афинского, предвосхитившего идеи анархизма.
Макс Штирнер
«Ложный принцип нашего воспитания или Гуманизм и реализм»

Небольшая работа широкоизвестного благодаря схематичному портрету под авторстом Фридриха Энгельса немецкого философа, «предвосхитивший задолго до их возникновения идеи нигилизма, экзистенциализма, постмодернизма и анархизма» Макса Штирнера. Лихо отличается от основного его труда — «Единственный и его собственность» — удачной стилистической попыткой удержаться в дискурсе светской критики. Удивительным образом с годом текст приобретает всё большую актуальность.
Виктор Франкл
«Сказать жизни „Да!“. Психолог в концлагере»

Знаковая книга в истории XX века: известный австрийский психолог и психиатр Виктор Франкл описывает свой собственный опыт выживания в условиях полной потери надежды, глубокого страдания и безысходности. Потеряв в мясорубке геноцида всех близких, несколько раз чудом спасшийся от неминуемой гибели Франкл обнаруживает фундаментальное качество психики, которое позволяет челоdеку, не смотря ни на что, преодолеть даже самые глубокие травмы, выжить под диким, нечеловеческим давлением. Сознательная растрата этого качества, по мысли Франкла, ведёт к неминуемому страданию и в наблюдаемых им ситуациях — гибели.
Лев Толстой
«Патриотизм или мир?»

Небольшая заметка известного русского писателя и мыслителя Льва Толстого, поднимающая вопрос эксплуатации идей «патриотизма» в угоду интересам власть имущих.
Дарья Димке, Ирина Корюхина
«Завод по производству времени»

Невероятно атмосферная социологическая статья, общающая обширный исследовательский материал, посвящённый жизни одного посёлка, население которого оказалось не приспособлено к самостоятельному существования вне ригидных систем советского прошлого.
Павел Лукша
«„Хороший человек“ станет профессией»

Оптимистичное и содержательное интервью Павла Лукши, посвящённая переходу общих систем отношений с иерархической логики организации на партиципативную. Из интерьвю можно узнать много важных вещей о росте неопределённости (VUCA), о креативных способностях человека и о вызовах, которые готовит нам будущее.
Homo creator
Критика того направления знания, которое принято сейчас называть рациональностью, высвечивает авторитарный характер классической логики, начиная ещё с Гераклита. «Вычисляющее» мышление ищет своё оправдание в идеях тотальной цельности, полноты и порядка.

Но известные нам аристотелевские законы аналитической логики направлены на разложение, ретроспективный нормативный анализ, обнаружение ошибок и несоответствий, но не на вывод нового знания.

Из этого следуют и многовековые споры о проблемах индукции и научного творчества (к вопросу формирования понятий), заставляя вспомнить нас о том, что наравне с «аналитикой» Аристотель вводит и «диалектику», — как логику мнений, но не знаний, логику неопределённого и изменчивого, и именно эта сфера у Аристотеля же совпадает со сферой этики, — изменчивого, неопределённого.

Здесь мы идём по стопам Ницше, критикующего Сократа, как первого философа, изнасиловавшего истину рациональностью: сам характер любого творчества экстатичен, — творчество есть самотрансцендирование, превозмогание, превосхождение, как и само становление избыточного тождества.

Если homo creator отражает логику перманентной революции, то есть личную растрату проклятой доли — превосхождение, трансцендирование, разрушение идеализации, трансцензус и т. п. — то та граница, которая им в критических точках преодолевается не только должна осознаваться как наличная, но и интерпретироваться как необходимая для осуществления трансцензуса.

Иначе говоря, внутреннее противоречие homo creator, которое именно в созидательной конструктивной деятельности перманентно преодолевается решимостью, являет собой двигатель дихотомии становления индивидуальной психической системы, т. е. ознаменовывает всякий рост и развитие.

Это помогает не просто связать, но прямо отождествить внутренний источник энтропии (возникающей, как известно, при наличии ассиметрии, конфликта, разности потенциалов, — диссонанса) и разрыв между желаемым и действительным, — изначальный, автоматический (не являющийся результатом какой-либо реакции на вшение стимулы, а возникающий спонтанно сам по себе), автономный импульс к действию, направленному на достижение цели и реализацию желаемого в действительном.

Это помогает высветить характеристики своего рода «рабочего крутящего момента», «момента силы», а именно — импульс возникает благодаря и только при условии естественной ограниченности, интегративности, замкнутости, предельности, конечности, телестности, смертности и т. п. Т. е. при наличии определения, ограничения, — как в случае, например, с поршневым двигателем. Всякое определение стимулирует импульс к трансцензусу.

Всё это в негативном аспекте может интерпретироваться как корень чувства вины перед фактом разрыва между желаемым и действительным, — как немощность, падение, неполноценность, некомпетентность, — страх перед изменениями, будущим и смертью. Негативный аспект проблематизирует дискретность, множественность этого разрыва как «сизифов труд», — как невозможность Ахилла добежать до черепахи, невозможность достичь ценности. Ключевым словом тут является слово «скука». Скука проблематизирует ограниченность, исчерпаемость, замкнутость, цикличность, — безвыходность. Здесь можно говорить о вызванном демонизацией негативного аспекта подавлении импульса к трансцензусу.

Но в позитивном аспекте, т. е. одновременно и параллельно с этим, — мы необходимо находим обратную сторону этого разрыва, а именно — импульс к деятельности, как желание, вызов, побуждающий решимость к волевому конструктивному созиданию, сшивающему разрыв между желаемым и действительным. Позитивный аспект ограниченности выявляет континуальность, единство множественного в ограниченном, беспредельного в предельном, — как саму возможность раскрытия гармонии становления, как неожиданность, фокус, трюк, авантюру, — ключевые слова тут «чудо», «удивление», «интерес», «поток», «страсть», «намеренье», «восторг», «восхищение».

Само желаемое исходит от ограниченности, сама конфигурация этой границы, её форма или, иначе говоря, текущий уровень развития системы и определяет ценности, к которым стремится импульс.

Определение, граница указывает не только на собственное содержание, содержание «Я», но одновременно с этим обозначает и обратное, инаковость, «Не-Я», — указывает на то, что лежит по ту сторону границы, за рубежом.

В этом смысле — каждый из нас страстно стремится к инаковости, к неопределённости, что ждёт нас за поворотами уже-виденного, и в этом же смысле каждый человек — существо социальное, «общающееся», стремящееся к инаковости Другого. С этого ракурса можно деконструировать феномен культа новизны в современном капиталистическом обществе.

Экзистенциальный разрыв — это всегда разрыв между желаемым и действительным, где ядром желаемого оказывается ценность, отражающая мерцающую логику инаковости, изменчивости, живой и продуктивной неопределённости. Это и является внутренним источником энтропии для человека.

Только обращаясь к нему индивидуальная психическая система способна обработать и структурировать внешнюю энтропию среды. Так в непосредственной практике аутентичного существования индивидуальной психической системы обнаруживается потаённая, «чудесная» гармония между организмом и средой, — созвучие, консонанс, — отражающий системный континуум симфонии жизни и становления.

Именно эта гармония, о которой мы поговорим подробней при следующей встрече, позволяет говорить о том, что экзистенциальный разрыв отражает саму логику глобальных функций к напряжению\замыканию\определению и расслаблению\размыканию\трансцензусу границ системы, и трактовать эти функции как основу всякой систематики, иначе говоря — ядро всякой системы, т. е. ту самую принципиальную неопределённость, неизвестность, избыточное продуктивное тождество — апейрон, обнажая логику его становления.

Будучи бесконечным источником энтропии апейрон отражает идею неисчерпаемости, неопределяемости, но одновременно с этим и единства микро- и макрокосма. Под апейроном мы и будем понимать избыточное тождество, амбивалетное и неопределяемое.

Изначальный экзистенциальный разрыв, обнаруживая себя как силу намерения, интенции, тем самым высвечивает определяющий характер выбора аспекта, относительно этого перманентно возникающего разрыва. Т. е. эти противоречивые тенденции внутри homo creator и представлены как выбор в момент проактивности: это выбор между наличными границами и их преодолением.

Но этот выбор является определяющим и для общего характера деятельности и существования системы. Либо homo creator остаётся верным своему внутреннему источнику неопределённости и именно благодаря этому может преодолеть неопределённость внешнюю через созидательную деятельность, и сохранить качество homo creator, либо же выбор падает на исходную интегративность как приоритетную и подавляет тем самым импульс, внутреннюю неопределённость, вытесняя и внешнюю.

Таким образом утрачивается качество homo creator и всякая связь с ценностью, система приобретает качество усреднённой повседневности, посредственности или homo mediocris, — человек «усреднённый».

Этика есть в этом смысле самодетерминация, творение самого себя посредством выборов, которые совершает человек в критических ситуациях. Оставляя вне поля зрения вопросы философии науки и критериев истинности, мы утверждаем, что политика есть творчество: экстатичное систематическое созидательное (конструктивное) структурирование энтропии социокультурной и геополитической сред.

Таким образом, рассматривая политику как этику общностей, я ввожу в пространство политического Миф как возможность синтезировать авторитарное противоречие «друг-враг», разворачивая диссонанс в общую гармонию становления.

Навешивая ярлыки «друг-враг» мы проводим ригидные границы под давлением разлагающего анализа вычисляющего, аналитического, «рационального» мышления, работающего в рамках аристотелевской логики: это так, а это не так (кто-то обязательно прав, кто-то обязательно виноват), следуя логике поиска козла отпущения, ошибки, несостыковки — противоречия, которое достаточно выявить и ликвидировать в стремлении к чистоте и объективности («диктатура Надо»).

Это предопределяет, детерменирует наши выборы вне контекста самой ситуации, но как говорил один из величайших логиков XX века Людвиг Витгенштейн: лестница нужна только для того, чтобы её отбросить.

Любые изначальные установки требуют расфокусировки для встречи с другим, для самой возможности понимания, для самой возможности созидательного заполнения разрыва между желаемым и действительным.


Ведь если бы мы изначально всё понимали, то не было бы возможно никакое познание, а познание в этом ракурсе — это перешагивание через привычные границы уже-известного, т. е. путешествие в пространство неопределённого, размытого, сакрального, — назём это место «Лес».

В этой экстатичной динамике и сокрыт процесс нахождения ценности и ценностного резонанса (понимания). Именно благодаря способности признать свою ограниченность мы получаем возможность её преодолеть, перешагнуть, и именно поэтому мы можем обнаружить ценность, вновь обрести её.

Ценность никогда не удерживается в ригидных, костных, концептуализированных границах, она требует Жизни, потому что сама есть — Жизнь.

Это чистая деятельность, отражающая сам поток становления, разворачивания избыточного тождества. Потому деятельность требует неравности самой себе, — экзистенции, творчества, экстатичности. В этом смысле, конечно, творчество не-логично, алогично, иррационально, но лишь в сам момент творчества. Всё то, что структурируется им, приобретает характер гармонии, внутренней непротиворечивой логики, — оно вычислено. В этом смысле человек стремиться упорядочить, понять, разложить и дотянуться до вечноускользающей неопределённости. Именно динамика его отношений с неопределённостью и отражается в характере выбора аспекта в критической точке. Она амбивалентна и потому драматична («Радостная, дающая [молоко] Мать» ↔ «Страшная, лишающая [молока] Мать»).
Что читать на эту тему?
Эрнст Кассирер
«Что такое человек»

Эссе немецкого философа и культуролога, яркого представителя Марбургской школы неокантианства, воскресившего проблематику символа — Эрнста Кассирера. Компактный текст передаёт многие полутона кассиреровской системы, а так же особую позицию в ней человека. Приятный стилистически текст читается за один заход, разворачивая при этом мощный концептуальный нарратив.
Татьяна Черниговская
«Творчество как предназначение мозга»

Лекция известного биолога и исследователя в области нейронауки и психолингвистики Татьяный Черниговской, посвящённая тематике, являющейся лейтмотивом во многих публичных выступлениях автора. Татьяна Владимировна раскрывает гуманистическую оптику на вопросы когнитивистики и нейронауки, не просто наделяя человеческий мозг способностью к синтетическому творчеству, но придавая этой функции наивысший приоритет для всего организма на основе эмпирических исследований.
Ольга Седакова
«Посредственность как социальная опасность»

Статья, получившаяся из публичной лекции поэтессы, прозаика, переводчицы, филолога и этнографа Ольги Седаковой, о феномене посредственности. Местами несколько пафосный (нельзя забывать, что это была речь) текст представляет собой размышления автора о сложившейся культурной и социальной ситуации, где Ольга Александровна предлагает рассматривать посредственность как результат выбора каждого, как личную ответственность каждого. Отточенный стиль повествования позволяет довольно-таки оперативно ознакомиться с текстом целиком.
Джонатан Шолл
«Человек усредненный: почему норма — это главная патология»

Познавательная статья датчанина Джонатана Шолла, посвящённая вопросам округления, стандартификации, усреднения и антитезе перечисленного: вариативности, индивидуализации, «кастомности». Шолл в ракурсе исторической перспективы показывает, что сама «норма» как критерий — калечит, искревляет и вносит дисбаланс.
Катрин Марсал
«Кто готовил Адаму Смиту? Женщины и мировая экономика»

Фрагмент книги шведской журналистки Катрин Марсал, опубликованный на сайте «Теории и практики» посвящён вопросам ограниченности рациональности. На примере кейнсианской идеализации Катрин демонстрирует, как рациональность заводит сама себя в тупик. Благодаря крайне простому языку изложения основной посыл будет ясен каждому, кто решит прочитать этот отрывок.
Софья Долотовская
«Птицы наказали себя за фальшивое пение»

Возможно, стоит оставить эту рекоммендацию без комментария :)
Случайность
Если в среде анархистов принято рассматривать этническую, культурную составляющую общности как историческую случайность, не требующую повышенного внимания, то я хочу вернуться к пониманию разнообразия как той случайности, которая позволила органической материи существовать. Если рассматривать текущий момент времени как континуум исторического становления (т.е. у него были свои причины возникновения, и он же является причиной будущих моментов становления), то и рождение какого-либо человека, и какое-либо историческое событие, и какая-либо историческая система отношений, т.е. общность — есть результат грандиозной, немыслимой совокупности маловероятных случайностей, которые не только выступают в качестве причин, но и в качестве постоянного шума, непредсказуемости, неопределённости, общей флуктуации и дрейфа. Примером может служить взаимосвязь погоды и климата.

Само будущее, неопределённость которого имеет случайный характер, — рождается из континуального разрыва краёв нормального, гауссового распределения вероятностей, — многим известно понятие «чёрного лебедя»: в этом смысле мы все живём в этом разрыве и представляем собой отрезок этого же континуума.

И чем дальше мы уходим в будущее, тем более невероятные события мы созерцаем, т.е. в каждый момент времени «здесь и сейчас» мы созерцаем наиболее невероятное событие, самый маловероятный, невозможный, случайный мир, который только и мог произойти. Но и в нём есть гармония, порядок, закономерности.

С одной стороны, мы видим экспоненциальное расхождение хаоса, — но с другой стороны, — становление созвучных друг с другом и продуцирующих друг друга случайностей, стимулирующих сам процесс становления, обнажающих сокрытый подярок и общую гармонию.

Удивительно, насколько случайности необходимы для общей гармонии и любого порядка. Поражает, что случайности гармонизированы, а хаос системен. И тот факт, что в этом вихре случайности относительно продолжительное время человечество способно существовать, общаться, изобретать, понимать и познавать — настоящее чудо. Какие-то относительные отрезки стабильности, понимания, речи, языка, культуры — это удивительный эффект гармонии, самоупорядочивания бесконечного хаоса.

Закономерности, которые удерживают таинственным образом этот набор случайностей от полной дезинтеграции, распада и мёртвой термодинамической пустоты, где правила бы безликая унификация и отсутствие какой-либо свободной энергии, не могли бы существовать без этого вечного хаоса, без бесконечной квантовой флуктуации, рождающей ещё большую запутанность и случайность, постоянно вторгающуюся и меняющую всё вокруг.

Сама эвристика познания открывает нам ценность ошибки, случайности, недетерминированности как источника нового знания и как следствие — всякой истины. Системное развитие, стимулированное критическим противоречием, — есть результат непредсказуемости, энтропии, случайности.

Ускользающий от определения экстатичный избыток тождества, провоцирующий всякий трансцензус, — по своей природе случаен, непредсказуем, индетерменирован.

И как мы можем вытеснять всю эту случайность, как «малозначимую»? Чем тогда наша риторика отличается от авторитарной?


Внимание к краям распределения, к маргиналиями всякого события и мысли, — есть «усилие быть». Именно Неопределённость, случайность, непредсказуемость — есть то, навстречу чему выходит homo creator как творец, исследователь, новатор, художник. Именно так тренсцендирует, трансгрессирует, именно так общается с вечностью.

Всё культурное и генетическое разнообразие — есть результат случайностей, именно в попытке сберечь это, увидеть уникальную ценность случайности, непредсказуемости, неопределённости, рождающих бесконечную гармонию и красоту, созвучие всех элементов в единой симфонии жизни, — человек обретает себя и мир вокруг.

Культура — это «расположенность» человека в мире, Адам Кадмон, шествующий сквозь века. Это коллективный субъект, свободно творящий сам себя.

Он сложен из индивидуальностей и движем ими, — это эмерджентный эффект системы отношений индивидуальностей.

В том смысле, в котором «вольная коммуна» есть субъект, синдикат, — культура, и нация есть организм со своими границами и органами.

Почему человек «расположен» в той или иной культуре? Как много уникальных мыслей, творений, жизней, переживаний, ракурсов на истину, бесконечно количество красоты, немыслимые количества благ, сколь бездонный рог изобилия открывает нам культурное разнообразие, вызванное лишь биологической ли, исторической ли, физической ли — случайностью?

Движимые желанием обезличить человека перед лицом неопределённости, снять любые границы, мы пропускаем то, ради чего человек всегда стремится их преодолеть: поток случайности, инаковости, в котором он оказывается «за рубежом» его представлений, культуры и мыслей. А также то, ради чего он возвращается в новые ли, полюбившиеся ли, прежние ли границы — в дом, город, село, деревню, страну, Культуру, — туда, что считает «своим», «созвучным», ценности чего заставляют его сердце биться чаще. По чему скучает, когда далеко, и грустит, когда не может вернуться.

Культура, этнос, нация — это не просто «случайность», это мелодия, фраза, соната в симфонии жизни, это продолжительная целостность, утроба, чрево, в котором растёт, созревает и приносит блага её собственный плод — человек. Она не только придаёт ему форму, учит смотреть на мир, но и дарует уникальную магию, спрятанную в самом сердце культуры, свой геном — ментальность. Культура — это почва, земля, Мать человечества.

Как и у любого родителя у неё есть свои недостатки и ограничения, ведь она, будучи родителем — сама наш собственный ребёнок, дело человеческих рук и мысли.

Не задача ли нас, как её детей и творцов, — в заботе о ней, в развитии и созидании новых её форм, несущих уникальный геном ментальности, без труда различаемый носителями других культур? Не задача ли в её расширении и нахождении взаимопонимания, контакта с другими культурами?

В нахождении уникального созвучия в течении самого исторического времени?

Возможно само время ведёт нас к объединению так же, как оно вело молекулы, объединяя их в макромолекулы, а макромолекулы в живые системы? Хаос — к Порядку? Культуры — к вечному миру?

Мы не можем вытеснять ни этнос, ни культуру, ни язык как малозначимые, ведь тем самым мы более не имеем слушателей в массах, которые не только живут в Культуре, являются её прямыми потребителями и носителями, но потенциально являются и её же творцами.

Национализм анархизма призван вернуть анархизм в массы. Это больше не идеи «аристократов духа», но средство для выживания, сохранения, развития и роста культуры и нации. Ничто не мешает сохранить миф о Золотом Веке мира без юридических границ! «Вечного мира», сохранившего национальное и культурное разнообразие, подобно нотам, мелодиям и фразам в симфонии Жизни.

Изначальное единство человеческой природы может существовать и осознаваться только в изначальной этнической, культурной и языковой «пост-вавилонской» раздробленности, где это единство ухватывается как утраченное, потерянное, подобно Раю — высвечивающее внутреннюю необходимость его обнаружения, возвращения, конструирования, созидания и стремления.

«Весь земной шар не может быть в большой беде, чем одна душа». Так не задача ли каждого человека, в таком случае, заняться «спасением» своей души, ψυχή, psyche, психики? Не задача ли каждого в преодолении своей «беды» и взаимопомощи другим? Не задача ли в том, чтобы достичь ценности в деятельном резонансе с другими, «спасая» тем самым весь земной шар? Не задача ли в возвращении некогда утраченного единства в попытке выстроить потерянный «Рай» социальной справедливости и общего благосостояния на земле прямо здесь и сейчас, — своими действиями, стремлениями и выборами, а не возлагать ответственность на громкие слова, лидеров, идеологии или утопии?

Если общность очерчена границами взаимопонимания и деятельности, — то тот факт, что все мы — элементы одной экономической системы, говорящие на одном языке, — свидетельствует о том, что все мы представляет собой единую общность. И не пора ли нам в таком случае осознать себя единым организмом, дышащим, живущим и действующим? Осознать свою ответственность, свою уникальную роль в жизни этого организма, осознать необходимость заботы о других и себе, осознать необходимость любви к среде и её обитателям. Осознать, что все мы — единая нация, находящаяся в глубокой беде, кризисе, переживающей тяжёлую травму, и воспрять ото сна отчуждения, начав действовать?

Так перестанем же искать козлов отпущения и виноватых! Пришло время осознать травмы прошлого и вынести из них уроки, ведь всякая жертва будет забыта и вытеснена, если в её трагедии человек не обнаружит сокрытую ценность. Всякая жертва будет бессмысленной и напрасной, если ради одного и того же приходится приносить всё новые и новые жертвы.

Пришло время вернуть себе свои желания, стремления, мечты и веру! Пусть же твой выбор направляется ценностью, что обнаруживается в открытой коммуникации с миром и другими. Пусть же светильник ценности в твоих руках озаряет твой подлинный путь в Лесу неизведанного, пусть же его свет будет маяком для отверженных и потерянных! Пусть каждая душа найдёт своё спасение и каждый человек обретёт своё истинное счастье, мир и благополучие!
Вопрос: что такое национал-анархизм как политическая практика?
Продолжение следует...
Что читать на эту тему?
Ян Паточка
«Еретические эссе о философии истории»

Сборник эссе, объединённых общей тематикой философии истории чешского философа «феноменологического направления» Яна Паточки. Стилистика философстования Паточки напоминает модернистский роман, — в эту философию погружаешься, как в поток. К чтению предлагается второе эссе, которое называется «Начало истории».
Нассим Талеб‎
«Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости»

Бестселлер американского экономиста и трейдера ливанского происхождения Нассима Николаса Талеба, изучающего природу случайности с прозиций неопозитивизма (Талеб — «последователь Карла Поппера»), — «Чёрный лебедь», описывающая труднопрогнозируемые и редкие события, которые имеют значительные последствия. «Термин „Чёрный лебедь“ известен как латинское выражение „редкая птица на земле, подобная чёрному лебедю“ (лат. rara avis in terris, nigroque simillima cygno) — старейшая известная цитата древнеримского поэта-сатирика Ювенала».