Статьи и эссе
Рождение терроризма из идеи порядка
Или почему борьба с терроризмом бессмысленна
Автор: Артем Колганов
Публикация: 7/10/17
Какое определение мы бы ни дали феномену насилия, у нас не возникает сомнений в причастности к нему терроризма. Эта конструкция сознания действует и в инвертированном виде – террористический акт с неизбежностью определяется нами как акт насилия – он всегда соответствует базовому критерию дефиниции насилия как средства принуждения. Но каким образом конструируется наше представление о терроризме, в котором его насильственный характер задаётся имплицитно, по умолчанию? Для этого стоит сместить фокус с рассматриваемой фигуры (т.е. терроризма, или шире – любого акта «субъективного» насилия) на фон, из которого появляются формы этой фигуры – так мы обращаемся к проблеме порядка. Рассмотрим концепт порядка через призму политической теории как необходимое условие возникновения/прекращения насилия и терроризм как частный случай порядка.
В работе «О насилии» Славой Жижек, выстраивая типологию насилия (субъективное – объективное – символическое), указывает на необходимость существования «нормального положения вещей» для концептуализации насилия. По его мнению, внутри общества всегда существовало некоторое представление о наличном, действующем внутри этого общества порядке, на фоне которого насилие (как отклонение от этого порядка) могло бы быть идентифицировано. Этот порядок можно определять различным образом – Жижек, в частности, считает его объективным, системным насилием – и можно даже не называть его порядком в соответствии с непосредственным значением слова, однако идея о различении насилия лишь на фоне некоторого общественного представления о не-насилии является универсальной. Именно эту идею мы будем понимать под термином «порядок» в дальнейшем.
Каким образом конструируется представление о порядке? В обобщённом виде порядок представляет собой определённое отношение наличного и должного, однако не может быть сведён ни к тому, ни к другому: в первом случае в порядке отсутствует идея нормативности, во втором же он становится универсальным представлением, безразличным к существующему положению дел. Порядок как концепт может быть определён через понятие крайности [Marchart 2003] – граница допустимого, которая устанавливается в обществе (частным случаем которой является разделение насилия и ненасилия), представляет собой нормативное представление, основывающееся в то же время на реальном, практическом положении вещей. Определение таких границ для каждого конкретного случая (то, что Вальтер Беньямин в более узком смысле называл «констелляцией») и их фиксация и представляют собой порядок.

Такая дефиниция порядка отсылает нас к политической философии (и от неё к политической теории – вопрос о порядке не является исключительно философским): вопрос о том, каким образом устанавливается и поддерживается порядок, является политическим. Однако описание порядка для значительной части традиции политической философии представляло собой дескрипцию лишь должного устройства общества, претендующую одновременно и на окончательность, и, по замечанию Оливера Мархарта, на то, чтобы лишить теорию политики, поскольку в ней (теории) не останется места для конфликта или противоречия. Ключевой же вопрос о том, как порядок появляется и функционирует, в этих теориях либо игнорировался, либо имплицитно включался в вопрос о его поддержании. Соответственно, проблема поддержания порядка также была видоизменена, так как не шло речи о поддержании изначально заданного режима общественного функционирования; она описывалась скорее как алгоритм жизни внутри определённого политического образования. Первой теорией, в которой речь шла об установлении порядка и о его поддержании как о неразрывной эксплицитной связи, был политический проект Томаса Гоббса [Гоббс 2016].
Гоббсианское представление о естественном состоянии как о состоянии отсутствия порядка, которое трансформируется в гражданское состояние путём заключения договора о делегации права каждого его участника суверену, важно для описания как порядка, так и терроризма. Полнота идеи порядка в теории Гоббса реализуется посредством описания противоположной идеи – бес-порядка, которым и является естественное состояние. В нём отношения людей абсолютно неконвенциональны – руководствуясь аффективными стремлениями к самосохранению, люди способны совершать любые поступки. Если в данной теории сфокусироваться не на феноменологической её стороне (то есть не принимать во внимание аффекты), а на структурной, то естественное состояние будет представлять собой не что иное, как крайнюю форму терроризма. Контроверза гоббсианского проекта состоит в том, что естественное состояние и предшествует порядку (гражданскому состоянию), и является следствием из него (в случае несоблюдения договора), однако может быть определено лишь при наличии самой идеи порядка. На это, в частности, указывал Бенедикт Спиноза в своей концепции множества как политического субъекта: общественный договор является фикцией, поскольку внутри множества люди находятся в естественном состоянии всегда; формальные юридические процедуры же являются лишь отражением контингентной политической необходимости [Магун 2011].
В таком случае стоит рассмотреть терроризм в качестве акта насилия не как следствие идеи о порядке (т.е. не как нечто, становящееся различимым лишь на «нулевом уровне» насилия), а как её часть. Неудивительно, что в такой оптике терроризм перестает выделяться в качестве насилия: так, Джорджо Агамбен определяет этот феномен как «обратную сторону власти» [Агамбен 2011]. В проекте Агамбена терроризм не имеет значения как уникальное явление, представляющее собой акт насилия: наоборот, терроризм позволяет закрепить насилие, которое необходимо для поддержания порядка. В реальности современного государства, пренебрегающего всеми нормами права, терроризм лишь помогает расширить сферу вмешательства власти в индивидуальную жизнь, поскольку может быть представлен как нечто, нарушающее порядок – иначе говоря, в своём классическом виде. Под видом поддержания порядка (коим являются многочисленные антитеррористические меры), по Агамбену, скрывается возможность ещё большего насилия, реализуемого через чрезвычайное положение – приостановления действия права с парадоксальной целью противостояния ликвидации порядка.

Не останавливаясь на взаимоотношениях порядка и права, сфокусируемся теперь на поддержании порядка, основным и непосредственным субъектом которого является полиция. В эссе «К критике насилия» Беньямин указывал на особое место полиции в понятии насилия – она совмещает правоустанавливающее и правоподдерживающее насилие [Беньямин 2002]. Аналогия совмещения устанавливающего и поддерживающего порядок насилия также будет уместной – как следует из нашей трактовки порядка, полиция в таком случае наделяется исключительным правом его контроля, поскольку способна вмешиваться в обе структурные части порядка. Жак Рансьер определяет полицию как то, что формирует и упорядочивает социальное [Рансьер 2006]; однако полиция не конституирует порядок, а лишь закрепляет его. По отношению к терроризму, таким образом, полиция как субъект порядка занимает двойственное положение: с одной стороны, она стремится ликвидировать терроризм в целях поддержания порядка; с другой – уничтожение терроризма будет означать потерю важного инструмента для поддержания другой стороны порядка.
Через терроризм, а точнее, через противостояние терроризму раскрывается амбивалентная структура полиции, что, в свою очередь, указывает на двойственность изначальной идеи о порядке в контексте насилия. Являясь совокупностью крайне допустимых политических возможностей, он может трактоваться и как «нулевой уровень» насилия, и как тотальная насильственная структура (отличающаяся, однако, от «объективного» насилия Жижека в силу своей различимости). Однозначной представляется лишь необходимость идеи порядка для определения самого терроризма – будь то как противопоставления порядку или как его части.
Но что можно сказать о самом терроризме? Борис Гройс заметил, что терроризм «выигрывает при последовательной реализации любой из двух альтернатив» [Гройс 2013]: отсутствия противодействия или введения антитеррористических мер, поскольку идея о порядке будет нарушена в обоих случаях. В этом диалектическом представлении о терроризме и порядке любое направленное на терроризм действие (или отсутствие действия) также может осуществиться только диалектически, а значит, терроризм, не обладая двойной дефиницией, всегда будет оказываться в выигрышном положении. Таким образом, для современной политической теории становится очевидным, что для реальной борьбы с терроризмом необходимо отказаться от идеи порядка или хотя бы от её двойственности, но как это сделать – вопрос совершенно иного характера.
Литература:
Агамбен Дж. Homo Sacer: суверенная власть и голая жизнь. М.: Европа, 2011.

Беньямин В. К критике насилия. // Он же. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2002.

Гоббс Т. Левиафан. М.: Рипол-Классик, 2016.

Гройс Б. Коммунистический постскриптум. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Жижек С. О насилии. М.: Европа, 2011.

Магун А. Единство и одиночество: курс политической философии Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Рансьер Ж. На краю политического. М.: Праксис, 2006.

Marchart O. The Other Side of Order: Towards a Political Theory of Terror and Dislocation. // Parallax, №9 (1) 2003. P. 97–113.