переводы
Терминатор против аватара: заметки об акселерационизме
Перевод статьи Марка Фишера
Авторы перевода: Денис Шалагинов, Станислав Зверянов
Редакторы перевода: Армен Арамян, Артём Колганов
Иллюстрации: Анастасия Жилина
Оригинал текста: Terminator vs. Avatar: Notes on Accelerationism (Presented at the Accelerationism symposium, Goldsmiths: 14:09:2010)
Опубликовано: 09.04.2018
«Ради чего вы, политические интеллектуалы, поддерживаете пролетариат? Чему именно вы сочувствуете? Я отдаю себе отчет в том, что пролетарии бы возненавидели вас — сами вы лишены ненависти потому, что вы типичные буржуа — привилегированные и мягкотелые; а ещё потому, что вам не хватает смелости признать нечто единственно важное: можно наслаждаться, обжираясь дерьмом капитала — его материалами, металлическими решетками, полистиролом, книгами, паштетом из сосисок; пожирать тонны всего этого, пока не лопнешь; потому, что вместо того чтобы признать это — чего, кстати, иногда хотелось бы тем, кто работает руками, задницей и головой, — вы ведете за собой людей; эдакие главные сутенеры — наклоняетесь и разглагольствуете: о, да это ведь отчуждение, как скверно, но не бойтесь — мы спасем вас от него, мы будем трудиться для того, чтобы освободить вас от мерзкой привязанности к рабству, мы вернем вам ваше достоинство. Так вы оказываетесь в самой презренной позиции — на стороне морали, полагаясь на которую, вы хотите, чтобы наше капитализированное желание было полностью проигнорировано, заглушено; да вы как священники с грешниками: наши холопские страсти приводят вас в ужас; вам приходится говорить себе: как же им, должно быть, тяжко все это выносить! И да, конечно, мы страдаем, будучи капитализированы, но это вовсе не означает, что мы не наслаждаемся, как, впрочем, не означает это и того, что предлагаемое вами лекарство — от чего собственно? — не вызывает в нас еще большего отвращения. Мы на дух не переносим терапию с ее вазелином — нам куда привычнее лопаться от неумеренности, которую вы клеймите как полнейшую бестолочь. И не стоит ждать, что наша стихийность взорвется в восстании» [1].
В своем предисловии 1993 года к лиотаровской «Либидинальной экономике», откуда взят приведенный выше экстраординарный выпад, ее переводчик Йэн Гамильтон Грант отсылает к некоей «зрелости современной мудрости». Исходя из этой «зрелости», как отмечает Грант, «Либидинальная экономика» была «малозначительным и недолговечным взрывом в чем-то наивного анти-философского экспрессионизма, эстетизирующего тренда, который следовал по пути возобновленного в конце 60-х интереса к ницшеанству» [2]. Грант ставит книгу Лиотара в один ряд с такими работами, как «Анти-Эдип» Делёза и Гваттари, «Зеркало: о другой женщине» Люс Иригарей и «Символический обмен и смерть» Бодрийяра. «„Либидинальная экономика“ в целом привлекла к себе мало внимания со стороны критики, — продолжает Грант, — хотя Лиотар потерял многих друзей-марксистов. Действительно, за вычетом некоторых исключений сегодня об этой книге вспоминает разве что сам Лиотар — чтобы в очередной раз пренебрежительно назвать её своей „злой книгой, книгой, которую каждый пишущий и мыслящий испытывает искушение создать“» [3]. Так продолжалось до появления работы Бена Нойза «Упорство негативного», в которой «Либидинальная экономика» и «Анти-Эдип» рассматриваются в качестве выражения того, что он называет «акселерационистским» моментом [4]. Пара цитат из этих текстов помогут нам сразу прочувствовать особенности акселерационистского проекта.

Из «Анти-Эдипа»:
«Но каков же путь революции, если он есть? Уйти с мирового рынка, как советует Самир Амин странам третьего мира, предлагая забавно обновленный вариант фашистского „экономического решения“? Или же идти в противоположном направлении? Идти еще дальше в движении рынка, раскодирования и детерриториализации? Ведь, быть может, потоки еще недостаточно детерриториализованы, недостаточно раскодированы с точки зрения теории и практики потоков с высоким шизофреническим содержанием. Не выходить из процесса, а идти дальше, „ускорять процесс“, как говорил Ницше: правда здесь в том, что мы еще ничего не видели» [5].
И пассаж из «Либидинальной экономики», известный своей исключительной провокационностью:
«Английские безработные не были вынуждены становиться рабочими, чтобы выжить, они — вдохните поглубже и приготовьтесь плюнуть в меня — наслаждались, получая истерическое, мазохистское удовольствие, вне зависимости от степени своего истощения, от пребывания в шахтах, в литейных цехах, на заводах, в аду; они наслаждались, наслаждались безумным разрушением собственного органического тела, которое в действительности было им навязано; они наслаждались распадом своей персональной идентичности — той, что была сконструирована для них в рамках крестьянской традиции; наслаждались распадом собственных семей и деревень; они также наслаждались новой чудовищной анонимностью пригородов и пабов по утрам и вечерам» [6].
И в Лиотара определенно плевали. Но в чем же заключается скандальный характер этого пассажа? Поднимите руки те, кто хочет отказаться от безличных пригородов и пабов в пользу органической грязи крестьянства. Серьезно — поднимите руки те, кому действительно хочется вернуться к докапиталистическим территориальностям, к семьям и деревням. Более того, поднимите руки те, кто всерьез полагает, что подобное желание восстановить органическую целостность является внешним по отношению к культуре позднего капитализма, а не является компонентом, полностью инкорпорированным в капиталистическую либидинальную инфраструктуру. Голливуд сам рассказывает нам, что мы можем оказаться вечно зависимыми от технологий, подключенными к киберпространству, но внутри, на уровне наших подлинных самостей, мы все те же первобытные люди, органически привязанные к матери/планете и измученные военно-промышленным комплексом. «Аватар» Джеймса Кэмерона важен потому, что он высвечивает это сопротивление, конститутивное для позднекапиталистической субъективности, даже несмотря на то, что он демонстрирует, как это сопротивление терпит поражение. Мы можем лишь играть в первобытных людей — благодаря волшебным свойствам кинематографических технологий прото-виртуальной реальности, само существование которых предполагает разрушение органической идиллии Пандоры.

И если нет никакого желания вернуться назад, разве что в порядке дешевого отпуска в Голливуде на фоне чужих страданий — если, как заявляет Лиотар, не существует первобытных сообществ (да, Терминатор присутствовал здесь с самого начала, распространяя микрочипы, чтобы ускорить собственное пришествие), не является ли тогда путь вперед единственно возможным? Сквозь дерьмо капитала, металлические решетки, его полистирол, его книги, его паштет из сосисок и его матрицу киберпространства?
Здесь я хочу сделать три заявления:
1
Каждый является акселерационистом;
2
Акселерационизма никогда не существовало;
3
Марксизм — ничто, если он не является акселерационистским.
Из упомянутых Грантом текстов 70-х годов «Либидинальная экономика» в некоторых отношениях наиболее близка британской кибер-теории 90-х. Дело здесь не столько в содержании — важен, скорее, характерный резкий тон «Либидинальной экономики». Здесь можно вспомнить замечания Жижека о Ницше: содержательно философия Ницше сегодня с легкостью поддается ассимиляции, но именно стиль ницшеанских инвектив — вот, что не имеет современных эквивалентов, по крайней мере это не то, что торжественно принимается в рамках академии. И Йэн Грант, и Бен Нойз, вслед за Лиотаром, описывают «Либидинальную экономику» как работу утверждения [affirmation], которое, впрочем, в ницшеанской манере, как правило, откладывается, на протяжении большей части текста обращаясь в серию (якобы вводных) негативных замечаний. В то время как «Анти-Эдип» во многом остается текстом конца 60-х, «Либидинальная экономика» предвосхищает панк 70-х и опирается на те 60-е, которые ретроспективно проецирует панк. Не так уж далеко от лиотаровского опьяненного желанием «Да» располагается «Нет» ненависти, гнева и разочарования: никакого удовольствия, никакого веселья, никакого будущего. Вот те ресурсы отрицания, к которым, на мой взгляд, снова должны обратиться левые. Но сегодня необходимо иначе расставить акценты, отказавшись от ударения Делёза-Гваттари/Лиотара на политическом как средстве либидинальной интенсификации: речь, скорее, должна идти об инструментализации либидо в политических целях.

Если «Либидинальная экономика» отвергалась, но чаще игнорировалась, то c теоретическим моментом 90-х, к которому имел отношение и перевод Гранта, дело обстоит еще хуже. Несмотря на свою нынешнюю репутацию основателя спекулятивного реализма, зажигательные тексты Гранта 90-х годов — возвышенные киборганические операции по сшиванию «Бегущего по лезвию» с Кантом, Марксом и Фрейдом — оказались практически забыты. Активность Ника Лэнда, который некогда был наставником Гранта, не удостаивается даже презрительных комментариев. Как и «Либидинальная экономика», его работа также не вызвала критического резонанса — и у Лэнда, мягко говоря, не было марксистских друзей, которых можно было бы потерять. В действительности, ненависть к академическим левым была одним из либидинальных «моторов» деятельности Лэнда. Лэнд пишет в «Машинном желании»:
«Итак, машинная революция должна идти в направлении, противоположном социалистическому регулированию, двигаться к еще более разнузданной маркетизации процессов, которые разрывают социальное поле, „еще дальше“ в „движении рынка, декодирования и детерриториализации“, ведь „никогда нельзя зайти чересчур далеко в движении детерриториализации: вы еще ничего не видели“» [7].
Лэнд был нашим Ницше — с тем же заигрыванием с так называемыми прогрессивными тенденциями, с той же причудливой смесью реакционного и футуристического, и письмом, в котором афористический стиль XIX века был обновлен до того, что Кодво Эшун [Kodwo Eshun] охарактеризовал как «текст на скорости семплирования» («text at sample velocity»). Скорость — в абстрактном и химическом смысле — имела здесь решающее значение: телеграфные техно-панк провокации, смещающие очевидную убедительность во многом постструктуралистского континентального стиля, его импликацией, в соответствии с которой, чем более трудоемким и агонизирующим является письмо, тем содержательнее мыслительный процесс.
Какими бы ни были достоинства прочих лэндианских теоретических провокаций (а сейчас я укажу на некоторые серьезные проблемы, связанные с ними), испепеляющие нападки Лэнда на академических левых — или обуржуазившихся ворчунов на господдержке, которые зачастую зовутся академическими марксистами, — остаются все такими же хлесткими. Неписаное правило этих «карьеристов-симулянтов» («careerist sandbaggers») состоит в том, что никто никогда всерьез не ожидает никакого отречения от буржуазной субъективности. Передайте Мерло, у меня столько придирчивых критиков, что на полемике с ними можно построить карьеру. Итак, мы видим безжалостную защиту интересов буржуазии, замаскированную под политическую деятельность. Пишем статьи об антагонизме, а потом все вместе отправляемся в паб. Вместо этого Лэнд воспринял всерьез — до степени психоза и самостоятельно провоцируемой шизофрении — предписание Спинозы-Ницше-Маркса о том, что теория не многого стоит, если остается на уровне репрезентации.

В чем в таком случае заключается философия Лэнда?

В нескольких словах: делёзогваттарианское машинное желание, безжалостно очищенное от любых следов бергсонистского витализма и возвращенное к фрейдистскому влечению к смерти и шопенгауэровской Воле. Гегельянский/марксистский «мотор» истории, трансплантированный на этот пульсирующий нигилизм (pulsional Nihilism): идиотская автономная Воля больше не топчется на месте, но превращается в двигатель, направляемый квази-телеологическим аттрактором — искусственным интеллектом; последний проводит земную историю сквозь серию интенсивных порогов, которые не предполагают эсхатологического завершения; процесс достигает эмпирического предела лишь контингентно, если и когда выгорает его материальный субстрат. Это гегельянский/марксистский исторический материализм, вывернутый наизнанку: Капитал не будет разоблачен как эксплуатируемая рабочая сила; скорее, люди — мясные куклы Капитала, их идентичность и самосознание — это симулякры, которые могут и, в конечном итоге, будут отброшены.

Еще два текстовых образца позволят сформировать представление о нарративе:
«Эмерджентная Планетарная Коммерция разрушает священную Римскую империю, Наполеоновскую Континентальную систему, второй и третий Рейхи и Советский Интернационал, раскручивая мировой беспорядок через сжимающие фазы. Дерегуляция и государственное регулирование участвуют в гонке вооружений, разгоняясь до киберпространства» [8].
«Речь больше не идет о том, как мы думаем о технике, хотя бы потому, что техника все больше думает о себе. Возможно, пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем искусственный интеллект достигнет уровня биологического [интеллекта — Прим. пер.], но было бы полнейшим суеверием воображать, будто человеческое господство над земной культурой все еще отмечается [marked out] в веках, не говоря уже о какой-то метафизической вечности. Высокий путь к мышлению проходит уже не через углубление человеческого познания, а, скорее, через становление познания нечеловеческим [inhuman], миграцию познания в формирующийся планетарный резервуар технического сознания [technosentience], в „дегуманизированные ландшафты … опустошенные пространства“, в которых растворится человеческая культура» [9].
Это вполне осознанная попытка создания теории как киберпанк-фантастики: делёзогваттарианский концепт капитализма как виртуальной неименуемой Вещи, которая преследует все предыдущие формации, сплавленный с путешествиями во времени из фильмов о Терминаторе: «то, что человечеству кажется историей капитализма, в действительности является вторжением из будущего искусственного интеллекта, который должен полностью собрать себя из ресурсов своего врага», как написано в «Машинном желании» [10]. Капитал как чудовищное влечение к смерти [megadeath-drive], как Терминатор: то, с чем «нельзя договориться, то, с чем невозможно прийти к разумному соглашению, то, что не знает жалости или раскаяния или страха и никогда не остановится». Пиратские вылазки Лэнда на территорию научно-фантастических фильмов вроде «Терминатора», «Хищника», «Бегущего по лезвию» сделали его тексты частью обобщающей тенденции — акселерационистской кибер-культуры, в рамках которой цифровое звуковое производство раскрывало нечеловеческое [inhuman] будущее, принимаемое с радостью, а не с отвращением. Лэндианская машинная теория-поэзия [theory-poetry] возникла в то же время, что и цифровые интенсивности 90-х — джангл, техно и думкор, которые брали семплы из тех же самых кинематографических источников и также предвкушали «надвигающееся вымирание человека, которое становится доступным на танцполе» [11].
Какое все это имеет отношение к левым? Ну, во-первых, Лэнд — своего рода антагонист, в котором левые нуждаются. Если кибер-футуризм Лэнда может показаться устаревшим, то лишь в том же смысле, в котором устарели джангл и техно — не потому, что они были заменены новыми футуризмами, а потому, что будущее как таковое уступило место ретроспективе. Действительное ближайшее будущее не было связано с Капиталом, снимающим свою латексную маску, под которой скрывается машинное желание; все было как раз наоборот: новая искренность, компьютеры Apple, разрекламированные милой попсовой музыкой. Эта неспособность предвидеть, в какой степени пастиш, рекапитуляция и гипер-эдипизированный невротический индивидуализм станут доминирующими культурными тенденциями, не является случайной ошибкой; она указывает на фундаментальное непонимание динамики капитализма. Но это не оправдывает возвращения к перьевым ручкам и напудренным парикам буржуазной революции восемнадцатого века, или к бесконечным попыткам отыскать причины неудачи мая 68-го года, ни один из этих подходов не представляет ценности на той политической и либидинальной территории, которую мы в данный момент занимаем.

Хотя осуществленный Лэндом кибер-готический ремикс идей Делёза и Гваттари во многих отношениях превосходит оригинал, его отклонение от их понимания капитализма является фатальным. Лэнд сводит капитализм к тому, что Делёз и Гваттари называют шизофренией, таким образом утрачивая их решающее прозрение, связанное с тем, что капитализм функционирует через одновременные процессы детерриториализации и компенсаторной ретерриториализации. Человеческое лицо Капитала — не то, что он способен в конечном счете отбросить как дополнительный компонент или оболочку-кокон, без которой он может обойтись. Абстрактные процессы декодирования, которые запускает капитализм, должны сдерживаться импровизированными архаизмами, иначе капитализм перестает быть самим собой. Аналогичным образом, вне зависимости от того, могут ли рынки быть самоорганизующимися сетевыми структурами [meshworks], описанными Фернаном Броделем и Мануэлем Деланда, вполне очевидно, что капитализм, в котором преобладают квази-монополии, такие как Microsoft и Wal-Mart, является противником свободного рынка. Билл Гейтс обещает нам бизнес на скорости мысли, но то, что предлагает капитализм, — это мышление на скорости бизнеса. Симуляция инноваций, которые скрывают инерцию и стазис.

Именно поэтому акселерационизм может функционировать как антикапиталистическая стратегия — не единственная стратегия (доступны и другие), а та, что должна стать частью любой политической программы, называющей себя марксистской. Тот факт, что капитализм стремится к стагфляции [стагнация + инфляция — Прим. пер.], что рост во многих отношениях иллюзорен, является еще одной причиной, по которой акселерационизм может функционировать способом, который Алекс Уильямс характеризует как «террористический». То, о чем мы здесь не говорим, — это своего рода интенсификация эксплуатации, которую может представить себе предсказуемый [kneejerk] социалистический гуманизм, когда призывают призрак акселерационизма. Как предполагает Лиотар, обращение левых к моральной критике капитализма — это безнадежное предательство анти-идентитарного футуризма, за который должен стоять марксизм, если он вообще чего-то стоит. Что нам сегодня нужно — по замечанию Фредрика Джеймисона, автора работы «Wal-Mart как утопия», — так это новый шаг по ту сторону добра и зла, а искать его следует в «Манифесте Коммунистической партии». «Манифест», по Джеймисону, «предлагает нам посмотреть на капитализм как одновременно на самую продуктивную и самую разрушительную веху в истории, тем самым ставя нас перед необходимостью схватить в одном мыслительном движении как добро, так и зло — в качестве неотделимых друг от друга измерений нашего настоящего. В таком случае мы получим более эффективный способ преодоления добра и зла, нежели цинизм и беззаконие, которые у столь многих читателей ассоциируются с ницшеанской программой» [12]. Капитализм отказался от будущего, поскольку не способен его обеспечить. Тем не менее тенденция современных левых к противостоянию новшествам, их риторика сопротивления и обструкции вступают в сговор с анти/мета-нарративом Капитала, согласно которому капитализм — единственная доступная историческая возможность. Самое время оставить в прошлом логику неудачных восстаний и снова обратиться к будущему.
~
[1] J.-F. Lyotard. Libidinal Economy / trans. I. H. Grant. London: Athlone, 1993. P. 116.
[2] J.-F. Lyotard. Libidinal Economy. P. xvii.
[3] Ibid. P. xviii; цитата из Lyotard's 1988 Peregrinations: Law, Form. Event.
[4] B. Noys. The Persistence of the Negative: A Critique of Contemporary Continental Theory. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2010.
[5] G. Deleuze, F. Guattari. Anti-Oedipus / trans. R. Hurley, M. Seem, H. R. Lane. London: Athlone, 1984. P. 239−40.
[6] J.-F. Lyotard. Libidinal Economy. P. 111.
[7] N. Land. Fanged Noumena: Collected Writings. Falmouth and New York: Urbanomic/Sequence Press, 2010. P. 341−2; embedded quotations from G. Deleuze, F. Guattari. Anti-Oedipus. P. 239, 321.
[8] N. Land. "Meltdown" // Fanged Naumena. P. 441.
[9] N. Land. "Circuitries" // Fanged Noumena. P. 293.
[10] N. Land. Fanged Noumena. P. 338.
[11] Ibid. P. 398.
[12] F. Jameson. Valences of the Dialectic. London and New York: Verso, 2010. P. 551.