Переводы
Об аффектах капитализма
Перевод лекции Бруно Латура
Автор перевода: Константин Митрошенков, Армен Арамян
Редактор перевода: Настя Новикова
Оригинал текста: Bruno Latour. The affects of capitalism (Lecture given at the Royal Academy, Copenhagen
). Расшифровка.
За помощь с переводом редакция благодарит Марию Ерофееву.
Опубликовано: 21.05.2018
Лекция была прочитана в Королевской академии Копенгагена 26 февраля 2014 года.
Речь идет о кампании 2009 года, в рамках которой активисты пикетировали министерства финансов различных стран-участниц ЕС, призывая обратить внимание на проблему климатических изменений. [Здесь и далее во всплывающих окошках — примечания переводчиков.]
Термин впервые введен самим Латуром для обозначения политики австралийского правительства, игнорирующего климатические проблемы в угоду экономическому развитию страны.
Тим Ингольд — британский антрополог, исследующий влияние экологического фактора на повседневные практики населения.
Маршалл Салинс — американский антрополог, изучающий влияние культуры на формирование экономических систем, автор книги «Экономика каменного века».
Область науки, исследующая случаи намеренного распространения заблуждений.
Лозунг будущего президента США во время предвыборной кампании 2008 года.
Механизм, реализующий отрицательную обратную связь для регулировки скорости вращения в машинах разнообразных принципов действия и назначения
Согласно теории британского ученого, Земля существует как суперорганизм, способный в результате саморегуляции поддерживать основные параметры среды на постоянном уровне.
Английская поговорка, указывающая на естественную жестокость мира природы.
В книге «Углеродная демократия» Тимоти Митчелл говорит о неизбежном влиянии зависимости от нефти на политические институты, утверждая, что именно благодаря этому относительно дешевому топливу в начале XX в. появилась возможность перестроить политическую жизнь вокруг управления экономикой и перспективы бесконечного роста.
В данной работе Карл Поланьи утверждал неразрывную взаимосвязь рыночной экономики и государства, называя порожденное таким режимом общество «обществом рынка».
Эпоха четвертичного периода, сменяющая плейстоцен и длящаяся последние 12 тысяч лет вплоть до современности.
Метрология — наука об измерениях, методах и средствах обеспечения их единства и способах достижения требуемой точности.
Семитское божество богатства; само слово используется в Евангелие в значении «имение, богатство, земные блага».
Поль Валери — французский поэт, эссеист и философ.
«Если бы мир был банком, они бы его уже спасли».
Этот слоган был использован активистами Гринпис в одной из недавних кампаний. Тот факт, что это высказывание кажется нам не просто забавным, но и трагически правдивым, многое говорит о нашей интеллектуальной испорченности. Слоган Гринпис настолько же мрачно реалистичен, как и знаменитая острота Фредрика Джеймисона: «Сейчас легче представить себе конец мира, нежели конец капитализма».

Если под «миром» подразумевать «первую природу» (тот мир, в котором мы живем), а под капитализмом — «вторую природу» (то, к чему мы абсолютно привыкли и что полностью ко всему приспособилось), то это указывает на то, что вторая природа оказалась более устойчивой и менее хрупкой, чем первая. Неудивительно: трансцендентный мир «сверху» всегда был более прочным, нежели скудный мир «снизу». Разница заключается в том, что если раньше этот трансцендентный мир был связан со спасением и вечностью, то теперь — с экономическими факторами. Как сказал бы Карл Маркс, область трансцендентного была полностью апроприирована банками! Неожиданным образом мир экономики, далекий от уверенной ориентации на «земной» материализм, демонстрирующий здоровый аппетит и к земным благам, и к твердости фактов, теперь окончателен и абсолютен. Как же мы ошибались. Видимо, именно законы капитализма имел в виду Иисус, когда предупредил своих учеников: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». (Мф. 24:35).

Эта перемена вечного и преходящего больше не шутка, в особенности после того, как по результатам прошедших выборов была начата реализация «Австралийской стратегии добровольного лунатизма в направлении катастрофы». И речь идет не только о демонтаже институтов, научных учреждений и инструментов, способных подготовить избирателей к встрече с новой угрозой глобальных климатических мутаций. Премьер-министр Австралии Тони Абботт также закрывает одну за другой кафедры социальных и гуманитарных наук. Такая стратегия имеет смысл: не думать о последствиях может быть самой рациональной стратегией, если вы живете в Австралии, и с учетом того, что грозит ей на самом деле. «Не думать» — это можно назвать слоганом современности, когда в США тратят около миллиарда долларов на сокрытие того факта, что климатические изменения вызваны деятельностью человека. Если раньше ученые и интеллектуалы сетовали на малые финансовые вложения в обучение, то они, по крайней мере, не были свидетелями огромных денежных потоков, уходящих на разобучение (unlearning) людей от того, что им уже известно. Если раньше критическое мышление связывалось с устремленностью в будущее и отказом от обскурантистского прошлого, то сейчас мы, наоборот, тратим деньги, чтобы стать еще более невежественными, чем вчера! «Агнотология», введенная Робертом Проктором наука о создании незнания, стала самой важной дисциплиной на сегодняшний день [1]. Поблагодарим ее за то, что сегодня множество людей могут в глубине души сказать: «Пусть погибнет мир, но спасется мой банк!». Тяжело продолжать мыслить, когда интеллектуальные усилия направлены на то, чтобы воспрепятствовать мышлению и заставить маршировать дальше с «широко закрытыми глазами».

Что же в этой второй природе порождает такую нечувствительность к природным условиям нашего существования? К этому вопросу нам и следует обратиться.
Я буду использовать термин «капитализм» не как определенную сущность, присутствующую в мире, а как определенный аффект, воздействующий на нас во время попыток поразмыслить об этой странной смеси из знаков нищеты и роскоши, с которыми мы сталкиваемся, когда пытаемся примириться с головокружительными переплетениями «благ» («goods» — товаров. — Прим. ред.) и «бед» («bads»). Капитализм — это концепция, созданная, чтобы помочь постичь ту странную смесь из энтузиазма вокруг рога изобилия богачей, поднявшего миллиарды людей из крайней нищеты, и негодования и злобы миллиардов других людей в ответ на их страдания и лишения. Меня больше всего беспокоит это чувство беспомощности, связанное с любыми экономическими дискуссиями. Мне также сложно примирить это чувство с тем, что я считаю основным действием науки и политики — открытием новых возможностей и пространства для маневра. Почему, когда нас призывают к борьбе с капитализмом, мы ощущаем, я ощущаю себя таким беспомощным? Ответ на вопрос я начну с предположения, что одним из аффектов капитализма, то есть мышления в терминах капитализма, является вызывание чувства беспомощности у большинства людей, которые не могут воспользоваться этим богатством, и ощущения необъятного энтузиазма вместе с притуплением чувств у тех немногих, кто им затронут. Когда мы используем капитализм для объяснения текущего положения вещей, мы получаем, с одной стороны, принудительные обязательства, которых невозможно избежать, и чувство протеста против них, часто выливающееся в беспомощность, и, с другой стороны, — безграничные возможности в паре с полным безразличием насчет их долгосрочных последствий.

Это причудливое сочетание злого рока и высокомерия (fate and hubris), конечно, не является тем способом, которым изначально воспринималась «первая природа»: ни беспомощность, ни безграничный энтузиазм и безразличие к последствиям не позволили бы человечеству надолго заселить планету. Твердый прагматизм, умеренная вера в человеческую ловкость, разумное уважение к силам природы и тщательная забота о хрупкой человеческой инициативе — вот, видимо, добродетели, предназначенные для взаимодействия с «первой природой». Забота и осторожность: абсолютно мирское понимание опасностей и возможностей этого мира. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть Тима Ингольда, Маршалла Салинса или любого другого антрополога, занимающегося «экономикой каменного века».

Часто указывают, что вторая природа настолько незыблема и трансцендентна из-за того, что она управляется «законами экономики», которые настолько же вечны и устойчивы, как и «законы физики». Буквально пару дней назад я снова услышал эту старую байку по французскому радио [2]. Но сегодня становится всё труднее нагромоздить законы второй природы поверх законов первой. Климатологи используют законы физики, чтобы регистрировать те изменения, которые происходят в первой природе, пока те, кто отрицает изменения климата, пытаются натравить экономические законы, управляющие второй природой, на законы, что управляют нашей планетой. Согласно одним законам, CO2 не играет никакой роли, в то время как, согласно другим, это главный подозреваемый. Вот это схватка! Можем ли мы уверенно заявить, что мы намного лучше знаем, чем является вторая природа, по сравнению с тем, как работает первая? Можем ли мы сказать, что экономисты открыли некие законы, превосходящие по своей определенности и неоспоримости даже законы физики? Что CO2 экономистов гораздо более реален, чем CO2 климатологов? Получается, что Гринпис был прав: «Если бы мир был банком, то они бы его уже спасли».

Для любого практикующего ученого (будь то биолог, химик или физик, не говоря уже об экономистах) очевидно, что это не так. Тестирование, вычисление, комбинирование законов природы (я говорю сейчас о первой природе) не создает ощущения беспомощности, равно как и не приводит к столкновению с неоспоримой неизбежностью. Даже наоборот. Девиз лабораторных ученых, конечно, не знаменитое «Да, мы можем!» Обамы, но, по крайней мере, «Да, мы могли бы». Дискуссии быстро распространяются в научной среде. Чем ближе вы к науке, тем больше открывается возможностей; чем ближе вы соприкасаетесь с первой природой, тем больше вы удивляетесь; чем больше неожиданных факторов (agencies) появляется, тем больше у вас пространства для маневра. Разве не такое ощущение возникает при прочтении и написании научной литературы? Когда в науке появляется неизбежность, возможности сразу же приумножаются.

Почему же тогда при переходе ко второй природе и ее неизбежностям возможности вдруг исчезают, зато вместо них появляется ощущение беспомощности? Почему подтекстом любого обращения к капитализму становится грустная формула: «К сожалению, по-другому нельзя»? Эту фразу повторяют раз за разом, даже несмотря на то, что экономисты продолжают разъяренные споры друг с другом. То есть нельзя сказать, что именно единодушное согласие экономистов приводит к чувству беспомощности, посещающему нас каждый раз при соприкосновении с законами второй природы (можно вспомнить остроту президента Трумана: «Пожалуйста, пришлите мне однорукого экономиста!» — потому что он устал от того, что его советники постоянно говорят: «С одной стороны» («On the one hand, this») и «С другой стороны»). Хотя экономисты и находятся под воздействием капитализма (affected by capitalism), они отнюдь не являются единственной причиной, по которой результаты их исследований всегда оказываются будто бы предначертанными судьбой.
Почему же судьба, тот самый древний fatum, от которого невозможно сбежать, каждый раз оказывается во взаимосвязи с модернизацией, которая определяет себя (или, по крайней мере, определяла раньше) как нечто в высшей степени анти-фатумное? В самой идее капитализма должно быть нечто отравляющее, раз она представляет любую альтернативу немыслимой.
История этой отравы уже неоднократно была написана. Сама по себе ситуация, при которой меньшинство получает неограниченные возможности, а большинство — ограничивающую неизбежность, так же стара, как и сама торговля. Фернан Бродель уже давно показал, что любой рынок дает предприимчивым посредникам возможность (расширяющуюся благодаря финансовым инструментам) обращаться с друзьями и родными как с незнакомцами, а с чужаками — как с близкими товарищами. В этом смысле капитализм питается рынками сбыта, паразитируя на них и искажая их суть. Как показал Бродель, рынки и капитализм опираются на совершенно противоположные аффекты. Не так давно Дэвид Грэбер [3] напомнил нам о тесной связи между армией, долгом, Государством, Деньгами и рынками. Именно это вековое имперское сочетание по сей день лежит в основе двойной силы Государства и Рынка.

Такое перераспределение ролей между друзьями и незнакомцами, внутренним и внешним, близким и далёким определяет такой захват пространства-времени, от которого, как показал Карл Поланьи, общества пытались с переменным успехом защитить себя вплоть до 18 века. Это вековое противостояние завершилось из-за случайного сцепления трех элементов. Если продолжать полагаться на наблюдения Поланьи, это паровой двигатель, который резко увеличил объемы производства, что способствовало распространению Капитала в пространстве-времени, техническая модель саморегулирующихся механизмов (первоначально связанная с самым тривиальным изобретением Уатта — Центробежным регулятором), наконец, вторжение новой дисциплины — экономики, полностью посвященной, как убедительно продемонстрировал Мишель Фуко, недопущению незваных гостей в свои внутренние дела. К этому следует добавить также неожиданные территориальные захваты колониальных империй, необходимое расширение до новых земель того, что не имеет собственной земли, поскольку в любом случае является утопией [курсив — А.А.]. Проблема экспансионизма по-прежнему стоит перед нами: сколько планет вам нужно для развития? Две, две с половиной, четыре, а, может, даже пять? Единственная разница в том, что никаких колониальных форпостов больше нет.

При рассмотрении этой долгой истории становится ясно, что история экономической мысли — это история постоянного наращивания защитных слоев, делающих вмешательство посторонних (читай, политиков и обычных людей) невозможным. Получив защиту от внешнего наблюдения, она приобретает все возможности для автоматической работы альтернативной природы. Этот процесс натурализации наблюдался и осуждался уже со времен Карла Маркса. Раз уж в формулировке «невидимой руки [рынка]» так легко считывается рука Провидения, ее значение можно более тривиально сформулировать в предупреждении о том, что беспокоит их больше всего: «Держи свои руки подальше!». То, с чем мы имеем дело, должно быть полностью природным, саморегулирующимся, автоматизированным и неподвластным любым приказам. С большим успехом в XIX веке природа должна была сначала стать мальтусовской «войной всех против всех» («red in tooth and claw»), спроецированной затем на естественную историю Дарвина и перенесенной на первую природу перед тем, как ее снова перетянут с первой природы на вторую. Основная мысль здесь — невозможно и даже аморально пытаться ставить предел невзгодам рабочих и спасать разного рода неудачников. С тех пор социальный дарвинизм стал нашей второй природой.
Примечательно, что за последние два столетия сами определения двух природ обменялись своими свойствами. Первая природа вступила в эпоху Антропоцена, когда стало невозможно отличить действия человека от природных сил, и теперь она полна всяческих переломных моментов, пиков, бурь и катастроф. Вторая же природа, по всей видимости, сохранила прежние свойства индифферентной, вневременной и полностью автоматизированной среды, управляемой фундаментальными и неоспоримыми законами, которым чужды какие-либо политические и общечеловеческие колебания! Эта природа теперь совершенно не соответствует идеям социального дарвинизма. О каком подчинении «законам джунглей» может идти речь, если Гейя (как утверждает Джеймс Лавлок) угрожает отомстить, уничтожив капитализм, а заодно и весь род человеческий! Кажется, сейчас люди совсем не настроены говорить о превосходстве «законов джунглей».
Не так давно Тимоти Митчелл в работе «Углеродная демократия» заявил, что именно в период, когда пределы первой природы становятся явными, то есть около 1945 года, раз и навсегда изобретается «Экономика» — бесконечная и безграничная область, безразличная к земному бытию и самому понятию пределов, абсолютно эгоцентричная и самоуправляемая. Если до войны еще существовала так называемая «политэкономия», основанная на идее нехватки и необходимости перераспределения редких товаров, то Экономика явилась уже свободной от каких-либо ограничений. Доминик Пестре продемонстрировал этот процесс освобождения от ограничений, вновь произошедший в 70-х годах, когда первый доклад Римского клуба попытался примирить первую природу со второй [4]. Буквально в течение нескольких лет все ограничения испарились и исчезла какая-либо связь между первой и второй природой.

Именно в это время острота Джеймисона вдруг начала становиться реальностью: законы капитализма стали гораздо более прочными, важными, бесконечными, можно даже сказать, более трансцендентными, чем законы геофизики и геобиологии, пока эти новые науки пытались угнаться за последствиями Антропоцена, то есть последствиями человеческих действий. Чтобы описать произошедшее в XIX веке, Карл Поланьи назвал экономику «секулярной религией». Бедняга был абсолютно уверен, что эта религия полностью себя дискредитировала, когда опубликовал работу «Великая трансформация» в 1949 году. Поланьи даже и не предполагал, насколько сильно преобразуется («greatly transformed») описанная им религия, что в конце ХХ века она осознает свою трансцендентную задачу и достигнет Земли Обетованной раз и навсегда. К тому времени, как ее последний враг, коммунизм, окончательно исчезнет, Экономика обретет уже свой внеземной статус, наконец-то ничем не ограниченная, нерегулируемая, бесконечная.

Великая ирония нашего времени состоит в том, что как раз тогда экологические мутации начали давать о себе знать, демонстрируя, что стоит готовиться к гораздо более серьезной «великой трансформации», чем ожидалось. На этом этапе две природы окончательно поменялись своими ролями. Если вы хотите представить себе, что могло быть идеей Природы в XVIII веке (то есть до пришествия Антропоцена), почитайте Wall Street Journal! Сейчас именно Капитализм ведет себя, как старая природа эпохи Голоцена, в то время как сама первая природа, в которой мы живем, представляет собой крайне запутанный, беспокойный, катастрофический образ смешения науки, морали, разногласий и политики. Историчность перешла на другую сторону: оказалось, что это планета Земля находится в состоянии диверсии на бешеных скоростях, в то время как Экономика — вторая природа — продолжает работать как часы. Забавным образом, сейчас, когда Гейя выглядит опасной исторической фигурой, вы больше не слышите о Дарвине и о преимуществах «борьбы за жизнь». Это может быть той причиной, по которой люди, отрицающие изменения климата, не верят также и в теорию эволюции.

Если вы хотите понять, насколько далеко зашла борьба с распространением знаний о климатических мутациях, то далеко идти не нужно: сейчас полностью трансцендентная религия Экономики столкнулась в противостоянии с имманентной наукой о Земле. Экономика прочно застряла в Голоцене. Мистер Тони Абботт, премьер-министр Австралии, действительно прав: не размышлять о будущем — единственное рациональное решение… Отрицание результатов исследований в рамках климатической науки стало своеобразным кодовым паролем, отличающим друзей от врагов в наших гражданских войнах. Самое важное, однако, то, что прилагательное «природный» перешло на другую сторону. Вот что делает экологию врагом Экономики: они имеют дело с разными природами. И наше будущее зависит от того, какая природа победит.

Если есть яд, то нужно искать противоядие. Как его найти? Стоит рассмотреть, как капитализм, то есть мышление в рамках концепции капитализма, воздействует (affects) на мышление. Многие люди из наших интеллектуальных кругов, услышав слово «капитализм», сразу воспринимают это как клич, как мелодию марша. Но в каком направлении идут марширующие?

Свержение капитализма не выглядит слишком удачным решением. Кажется, что капитализм устраивают попытки подрыва при условии, что его атакуют как тотальную систему, которую нужно разрушить целиком. Потому что, естественно, чем систематичнее капитализм, тем больше он уверен, что сможет противостоять любым попыткам полного разрушения — для этого и создаются системы! Конечно, это зависит от способа интерпретации печального опыта XX века, но, как мне кажется, главным результатом попытки «революционизировать Капитализм» (это должно было быть очевидно с самого начала) стал триумф Капитализма и фантастическое нарастание его систематической проекции. От поисков тотальной революции осталось одно только прилагательное «тотальный», да и то в значении тотальной беспомощности со стороны проигравших и еще более тотального тоталитаризма со стороны победителей. Как концепция распространения неограниченного энтузиазма и неизбежной необходимости с полным безразличием к долгосрочным последствиям капитализм неотличим от своего двойника — коммунизма. Это и неудивительно, ведь Государство и Рынок всегда были двумя сторонами одной медали.

И по-прежнему остаются. На самом деле, сейчас по Европе бродит новый призрак, и это не призрак коммунизма, но то, что можно назвать новым «китайским синдромом», согласно которому можно чувствовать себя беспомощным несколькими способами сразу: это полное отсутствие политической свободы, связанное с господством кланового капитализма и полным разрушением вашей жилой среды; и все это во имя радикальной модернизации! Когда мне говорят, что путь Китая — это путь будущего, то я содрогаюсь даже больше, чем когда слышу о решении мистера Аббота отменить очередной закон по защите окружающей среды.

Тотальная революция — это яд, а не противоядие. Яд становится еще более опасным, когда на основании опыта столетия неудач вы думаете, что всё делали правильно, даже если речь идет о колоссальном поражении. Это очень заразная идея, поскольку на ваше мышление не могут повлиять никакие эксперименты. Нужно позволять неудачам учить чему-то новому. Они не могут быть преобразованы во внутренний комфорт и убежденность в своей правоте, ведь вам так и не удалось избежать господства капитализма. Такое безразличие к опыту оказывает пагубное влияние и создает тот политический ландшафт, который мы сейчас населяем. Называющие себя Левыми (или даже радикальными Левыми) одновременно уверены и в своей неудаче, и в своей правоте — да, под правотой понимается именно удачный сговор с Правыми, позволяющий капитализму становиться все более систематизированным. Как и наука, политика открывает новые возможности. Она не может ассоциироваться с неудачами и беспомощностью. Если вы потерпели неудачу, нужно совершить революцию не в капитализме, а скорее в способах мышления. Если же вы продолжаете терпеть неудачи, ничего при этом не меняя, то это вовсе не значит, что вам противостоит непобедимый монстр. Скорее, вы предпочитаете, вам нравится, вы любите быть побежденным этим монстром. Это ситуация психо- или, как сказал бы Эрик Фёгелин, пневмопатологии — формы духовного мазохизма, а не храбрости [5]. До сих пор моральные вершины заняты людьми, дающими уроки другим, в то время как единственное основание их полномочий — это неспособность что-либо изменить.
Мы видим, насколько трудно распутать те противоречивые аффекты, создаваемые обращением к концепции капитализма: это чудовищный энтузиазм для использования неограниченных возможностей, дистопическое ощущение полной беспомощности у оказавшихся в подчиненном положении, безразличие к долгосрочным последствиям своих действий у получающих прибыль, извращенное чувство самодовольного превосходства у несумевших противостоять его развитию, увлеченность железными законами капитализма у тех, кто утверждает, что изучает его развитие, доходящая до такой степени, что законы капитализма начинают казаться более надежными, чем законы природные; полное безразличие к той почве, из которой он произрастает; замешательство относительно вопроса, кого считать незнакомцем, а кого — близким соседом. И превыше всего — тенденция движения к модернизации, объявляющей оставшихся за бортом проигравшими. Фактически, сейчас, когда считается, что у капитализма не осталось врагов, он стал всего лишь синонимом непримиримой и направленной вперед модернизации. Из всей этой путаницы я получаю лишь усиливающееся чувство беспомощности. Малейшее упоминание капитализма отнимает у меня дар речи… Возможно, нам следует полностью отказаться от этой концепции.

Вы помните выражение Гамлета в книге Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Ты славно роешь, старый крот!» Что за крот сможет уйти достаточно глубоко, чтобы разрушить если не сам капитализм, то некоторые аффекты, созданные этим странным способом прочтения истории и выражения наших страстей и недовольств? Существует ли альтернатива? Похоже, что решение придет не от диалектики и капиталистов, «роющих себе могилу», а от первой природы. Иронично, что очень многие брызгали слюной в попытке уберечь высшие ценности от риска коммодифкации, тогда как речь скорее должна была идти о том, чтобы вернуть все это предприятие обратно на землю. Но на какую Землю? Как противостоять трансцендентности капитализма, выставляющий напоказ свою имманентность?

Для экономии времени позвольте мне выразить возможную альтернативу в виде ряда тезисов (прошу прощения за перечисление одиннадцати), используя в качестве шаблона самый знаменитый из существующих списков — критику Марксом Фейербаха.

По очевидным причинам я начну с самого последнего, а именно — одиннадцатого тезиса:
11
До настоящего времени экономисты лишь различным образом изменяли мир, но дело заключается в том, чтобы объяснить (interpret) его.
1
Экономика со всей своей свитой навыков и профессий — с бухгалтерским делом, маркетингом, дизайном, мерчендайзингом, бизнес-образованием, исследованием организаций, менеджментом — создали не науку, изучающую материальный мир, а ряд дисциплин, отвечающих за извлечение из социального и природного мира другого мира, который оставался бы трансцендентным без этого насильственного акта перформации (performation)?
2
Экономика как дисциплина помогла задать формат абсолютно тривиальных локальных форм «рыночных организаций», эти импровизированные структуры, настолько зависящие от культуры, права и географии, что они ни при каких обстоятельствах не должны быть трансформированы в «систему», в особенности, в «природную» систему. Слово «закон» в словосочетании «законы экономики» должно пониматься по аналогии с «гражданскими законами», то есть как подлежащее пересмотру предприятие в руках политического сообщества (a polity), а не как закон трансцендентного мира, находящийся в ведении невидимого божества.
3
Для того чтобы быть по-настоящему радикальной, «радикальная критика» несправедливой, разрушительной и неустойчивой «системы» должна избегать ловушки борьбы с системой. Именно потому что система не является трансцендентной, и не подчиняется высшим законам, которые может распространять любая «рыночная организация», она может быть скорректирована, модифицирована, повреждена, реформирована или реорганизована. Для того чтобы быть радикальной, критика должна следовать по тем самым путям, что приводят к расширению стандартов, шаблонов или метрологических цепей. Как только критика переходит на другой, высший уровень, она перестает быть радикальной, то есть близкой к корням проблемы.
4
Если слово «экономика» и слово «свобода» действительно были связаны на протяжении истории, то тогда эта свобода должна быть распространена — да, радикально распространена — на все устройства, эксперименты, инструменты, механизмы голосования и акции, составляющие временное, искусственное и постоянно перестраиваемое техническое оснащение экономики. Суть либерализма — «ничего не отпускать, ничего не пропускать».
5
Чтобы быть по-настоящему радикальным, то есть либеральным, объяснение работы экономики и ее «рыночных организаций» должно принадлежать этой Земле. В экономике нет никакой трансцендентной силы, никакого Бога или Маммона. Если экономика действительно наследует старой «oeconomia» греческих отцов — «dispensatio» Бога-творца, то тогда наследоваться должны и остальные свойства провиденциального плана: устранение злого рока, рабства и доминирования, а также должны быть возвращены все обещания спасения. Кощунственно использовать идею Провидения для обозначения несгибаемой силы судьбы, вновь навязанной человеческой расе после того, как она была избавлена от нищеты.
6
Трансцендентность высшего мира настолько была смещена в мир низший, что пространственные и временные координаты серьезно деформировались. Пространство стало безразлично к месту, почве и населенным пунктам. Друзья, сотрапезники и союзники превратились в абсолютных незнакомцев. Будущее и прошлое оказались выровнены на некой «прямой плоскости», как будто будущее — не более чем погашение долгов, взятых в прошлом. Таким образом, трансцендентность превратилась в утопию. Отсюда и жестокость, которая ассоциируется с процессом модернизации.
7
Существует глубокое противоречие между высвобождением безграничных возможностей науки и техники и использованием «моделей природы» на протяжении всей истории экономической мысли. Физика Ньютона, естественная история, дарвинизм, термодинамика, кибернетика, иммунология, компьютерные науки — десятки дисциплин по очереди использовались как модели объяснения того, как силы экономики по идее должны работать. И каждая из этих наук по очереди использовала экономические теории для развития собственных концепций, что в итоге привело к тому, что словосочетание «естественная экономика» стало оксюмороном. Но каждый раз, когда первая и вторая природа обменивались своими концепциями, это каждый раз имело целью представить неизбежность экономической судьбы всё более неоспоримой. Экологизация экономики не может означать новый подход к природе для того, чтобы люди всё больше были исключены из автоматической работы «природных циклов». Напротив, такая экологизация — это способ заполнить сцену, которую до этого опустошили.
8
Расширение охвата «рыночных организаций» вдоль метрологических цепей создало глобальную область трансцендентной реальности — второй природы — которая теперь сталкивается с другим, имманентным земным шаром, планетой Земля — речь идет о Гейе, отличающейся от природы своей историчностью, реактивностью, возможно, чувствительностью и, конечно, силой. Новое сражение между двумя глобусами как раз и определит наше время. Обратно на Землю, земляне!
9
Нет ничего природного, исконного, вечного, естественного и трансцендентного в привычках, созданных в течение нескольких столетий, когда «рыночные организации» достигли глобального охвата. Ни одна из особенностей Homo oeconomicus не является древней: субъективность, расчетные навыки, познавательные способности, собственные страсти и интересы — это такие же недавние исторические творения, как и «товары», предназначенные для покупки, продажи и использования, равно как и обширная городская и промышленная инфраструктура, в которой они научились выживать. Быстро собранное может быть так же быстро разобрано. Однажды разработанное может быть переработано. Нет никакой предопределенности в том широком ландшафте неравенства, с которым мы ассоциируем современную экономику и в этом неравномерном распределении «благ и бед», только постепенно созданный набор необратимостей. Теперь же, когда историчность ушла со сцены за кулисы человеческой деятельности (тот самый переход от второй природы к первой), активисты должны объединиться с самой планетой в противостоянии глобальному.
10
Джеймисон был прав, предположив, что в капитализме есть нечто бесконечное в техническом смысле отсутствия пределов во времени и пространстве, а также в отсутствии конца в смысле какой-либо цели или «telos». Маркс давным-давно показал, что капитализм беспределен по причине цикличности, которая и определяет его расширение (MAM). Форма жизни, неспособная осмыслить собственный конец ни в пространстве, ни во времени, заслуживает уважения не больше, чем человек, который считает себя бессмертным. Именно поэтому должен приветствоваться апокалиптический тон описания возрождения первой природы. Он помогает мыслить конец капитализма намного более реалистичным, чем конец мира.
Надеюсь, вы простите мой тон изложения этих 11 тезисов. Я лишь хотел подчеркнуть те изменения, которые недавняя история наложила на известное высказывание Валери: «Мы, цивилизации, — мы знаем теперь, что мы смертны»: «Мы, природа или даже Гейя, знаем теперь, что мы смертны». В высказывании Джеймисона есть нечто крайне тревожное. Но теперь, когда историчность оказалась перенесенной на первую природу, есть шанс, возможно, весьма небольшой, что будет вновь создана цивилизация, то есть некое положение вещей, культивирующее собственную конечность. Другое решение, к сожалению, более вероятное, — это то, что капитализм в своей гипер-, или, если точнее, смертельно-модерной форме воспримет высказывание Джеймисона буквально и решит, что постоянно изменяющаяся Земля должна быть полностью освоена при помощи геоинженерии в виде наиболее самодовольной формы доминирования [6]. В таком случае, поскольку мир всё же не может стать банком, «они не будут его спасать».
~
[1] Robert Proctor, and Londa Schiebinger. Agnotology: The Making and Unmaking of Ignorance. Stanford: Stanford University Press, 2008.
[2] В недавней утренней радиопередаче French Culture (13 февраля между 8;20 и 8:35 утра) журналист Брис Кутюрье заявил, что «было бы иллюзией полагать, будто политика может превзойти законы экономики», добавив также, что эти законы «подобны законам физики».
[3] David Graeber. Debt: The First 5,000 Years. Melville House, 2011.
[4] Пестре, глава «Knowledge and Rational Action The Economization of Environment, and After: «Возможным объяснением может быть переход от защиты окружающей среды к ее экономике; от окружающей среды как таковой к теологии совершенных рынков; от признания необходимости выбора к чудотворным «инструментам», способным соединить несоединимое. Понятные привилегии экономического роста вкупе с властью денег в разрегулированном мире (несмотря на заявления бизнеса о заинтересованности в экологической модернизации и устойчивом развитии) позволили проигнорировать большинство предупреждений и изменить в свою пользу значительное число решений. При этом сильнейшая вера в теорию, в особенности экономическую, позволила убедить всех в том, что будут применены рациональные решения, которые и спасут планету».
[5] Eric Voegelin. "The New Science of Politics, and Science." Modernity without Restraint. The Collected Works of Eric Voegelin. Volume 5: The Political Religions, The New Science of Politics, and Science, Poltiics and Gnosticism (edited by Manfred Henningsen). Ed. Henningsen, Manfred. Columbia and London: The University of Missouri Press, [1952] 2000.
[6] Clive Hamilton. Earthmasters. The Dawn of the Age of Climate Engineering. New Haven: Yale University Press, 2013.