«Любая приличная дисциплина хочет начинаться c Аристотеля»
Татьяна Землякова о том, как в XIX веке создавалась политическая наука
Авторы: Сергей Машуков, Роман Сехниаидзе
Публикация: 12/05/19

Журнал DOXA публикует интервью с историком Татьяной Земляковой, сделанное в рамках подкаста inSTUDIES в сотрудничестве с Фондом Фридриха Науманна. Каким образом можно изучать становление научной дисциплины? Могла ли политическая наука развиваться иначе? И почему она стала такой, какой мы её знаем?
Сегодня я говорю с Татьяной Земляковой — историком и PHD Европейского университета во Флоренции. Таня, ты сейчас занимаешься историей дисциплин и, конкретней, историей политической науки. Давай для начала проясним, чем ты занималась до этого, и что такое история дисциплин.

Моя траектория — институциональная и интеллектуальная — выглядела следующим образом: сначала я окончила бакалавриат и магистратуру по политологии и на стадии аспирантуры стала историком. За время учёбы я пережила очень характерный кризис, который переживает, наверное, большая часть юных политологов. Существует огромный разрыв между тем, что рассказывают на курсе по истории политической науки, и тем, как объясняют современную политическую теорию. Если попытаться совместить два этих блока у себя в голове, становится вообще непонятно, каким образом из условной траектории от Аристотеля до Макиавелли вдруг где-то оказался Дюверже или Истон.

И в попытках согласовать два этих фрагмента я задалась вопросом: в какой момент возникла политическая наука? Где-то ближе к концу бакалавриата я сформулировала проблему в духе «откуда взялась политическая наука, если очевидно, что она не взялась из Макиавелли». Со временем мне стало понятно, что два этих блока знания между собой на самом деле связаны только «мифом о происхождении» и достаточно поздними описательными конструкциями.

Уже в магистратуре эти мысли приняли следующую форму: «политическая наука возникла в очень короткий период времени, в очень конкретном месте». Соответственно, мне нужно было понять, как она создавала своё прошлое и как вписывала себя в круг остальных дисциплин.

Сейчас я определяю себя как историк дисциплин. Важное уточнение: не историк науки или интеллектуальный историк. Я стараюсь всячески подчёркивать, что есть особый тип научной работы, который мы называем дисциплиной и который возник во второй половине XIX века в связи с реформой университетов. И в этом смысле политическая наука, которая зародилась в США, кажется мне наиболее «чистым», почти экспериментальным примером образования дисциплины. Если брать шире, я сейчас пытаюсь понять, в чём смысл дисциплинарной логики и что изменилось в порядке интеллектуальной работы в ходе академической революции.

Можешь пояснить, в чём отличие интеллектуальной истории и истории дисциплины?

Тут скорее нужно говорить о том, что историк дисциплины не обязательно отличается от интеллектуального историка или историка идей, потому что они все могут использовать одни и те же методы. Утверждение о том, что есть история дисциплины, связано не с выделением метода, а с выделением принципиально иного предмета — такого кластера реальности, который не описывается как «наука», «идея» или «интеллектуальное поле». Выделяя «дисциплину», мы говорим, что это самостоятельный феномен, а не просто какая-то побочная форма научного знания внутри академии.

Другой важный момент — это то, что если подходить к вопросу о дисциплинах исключительно с методологией интеллектуальной истории, то мы просто ничего не заметим. То есть мы будем наблюдать точно такие же переходы одних идей в другие, конкуренцию между ними и не увидим никакой принципиально иной формы, потому что, к сожалению, у интеллектуальной истории, видимо, нет никаких инструментов для того, чтобы наблюдать динамику интеллектуальной жизни или какую-то её подвижность. Поэтому для работы с историей дисциплин приходится привлекать в том числе и методы из институциональной истории и социологии академического мира, потому что мы предполагаем, что дисциплина — это, в принципе, феномен, который объединяет как одинаково важные и интеллектуальную, и институциональную стороны производства знания.

То есть ты пытаешься соблюсти баланс развития идей как таковых и институционального влияния?

Конечно. Потому что интеллектуальное производство нельзя полностью лишать автономии, как это делают социологисты или любые другие «-исты». И с другой стороны, нельзя, как это делают историки идей, не считаться с очевидными факторами изменений, которые вносятся институциональным или экономическим бэкграундом.

Давай поговорим о твоём исследовании. Какой период развития политической науки ты берёшь и что пытаешься рассмотреть?

Исторические рамки моего исследования проходят по окончании Гражданской войны в США в 1865 году и созданию Американской ассоциации политической науки в 1903 году. Вторая дата — это такой конечный пункт, в котором мы можем уверенно говорить, что дисциплина сложилась. А первая — конец Гражданской войны — связана с началом крупномасштабной реформы в американской академии. То, что я делаю в исследовании — это пытаюсь понять, что случилось за эти пятьдесят лет.

В 1880 году открывается Columbia College School of Political Science и уже во всю работает семинар по истории политической науки в университете Джонса Хопкинса. Спустя всего 10 лет курс по истории политической науки существовал практически во всех колледжах и университетах США. Как сказал Томас Хаскелл, главная задача историка социальных наук в Америке — ответить на вопрос, что случилось в 1880-м году. Почему в стране, в которой не было ни малейших предпосылок к развитию социальных наук, — в отличие от тех же Германии или Франции, — в итоге случился бум социальных наук и, прежде всего, политической науки?
Первые прикладные исследования по истории политических институтов, на стене карта «The Aryan Migration»
«...некоторые теоретические предпочтения сформировались не в силу интеллектуальных аргументов или несостоятельности какой-то теории, а в результате необходимости найти компромисс с советом попечителей».
То есть не было никакой политической науки, и, как только она учреждается, появляется ещё и история политической науки?

Да, как это ни странно, курс по истории политической науки начинают читать спустя всего шесть лет после того, как возникла сама наука. На этом примере хорошо видно, что происходит, когда учёные начинают заниматься историей своей науки. Вот вам шесть лет от роду — о какой истории можно говорить? А это уже был курс, в котором речь шла об истории политической науки от Аристотеля до основания школы в 1880-м году.

Следующий вопрос: какую функцию должен выполнять этот курс? И это уже вопрос легитимации себя в поле других дисциплин. Обязательно нужно отыскать какие-нибудь древние корни, желательно великих отцов-основателей и философов античности, потому что нельзя не вести себя оттуда, любая приличная дисциплина хочет начинаться в Аристотеле. Это произошло у политических учёных, после чего они начали активно выстраивать канон дисциплины. И в списке отобранных ими авторов мы, например, встречаем Августина и не встречаем Данте.

Понятно, что эти шесть лет, которые прошли между открытием школы и созданием курса, особо никого не интересовали. Более того, говорить о них как о непосредственной истории дисциплины значило бы собственными руками подрывать её статус. И со временем реальная история политической науки с очень конкретным прошлым и конкретными людьми начала вытесняться вплоть до того, что к 1920-м годам политические учёные уже не знали, кто основал то, чем они занимаются.

Насколько этот канон совпадает с тем, что происходит в современной политической теории? Нет ли такого, что это две разные истории, и они не пересекаются?

Они, конечно, разные. Актуальная политическая наука интересуется, как известно, горизонтом прошлого, который отходит назад не более, чем на пять лет. Поэтому тут нужно различать две вещи: пользу истории политической науки для политического учёного и пользу для историка.

Если, к примеру, политический учёный решит задаться вопросами, почему он имеет дело с такой теорией государства, а не другой или почему анализ институтов местного самоуправления выглядит таким образом, а не другим, то он будет сильно расстроен, потому что, как это ни странно, рефлексии о теориях и методах в политической науке практически нет. Поэтому я себе вижу взаимодействие двух этих областей следующим. Историкам нужна политическая наука как очень хороший кейс исторической эпистемологии, а политическим ученым нужны хорошие книжки по истории дисциплины, которые будут прояснять интересующие их вопросы.

Расскажи, с какими источниками ты работаешь и что планируешь изучать в архивах?

Как я уже говорила, дисциплина существует в двух измерениях: как интеллектуальный проект и как институциональное предприятие. Поэтому мы имеем дело с двумя блоками источников. В одном находятся трактаты и исследования. А во втором — то, что можно назвать академическим «мусором»: бумажки секретарей, учебные планы, требования к курсам и руководства к письменным работам.

Почему для дисциплин важно понимать, что написано в каких-то очень мелких и «мусорных» бумажках? Потому что одно дело, что написано в трактате, и совсем другое — то, что рассказывали студентам, то, как аргументировали для прессы, попечителей университета и всех остальных. У нас появляется возможность посмотреть, как идея дисциплины зарождается, приходит в институты и затем трансформируется. Буквально в деталях можно восстановить динамику этих интеллектуально-институциональных процессов.

Из источников, с которыми я работала, можно, например, узнать то, что некоторые теоретические предпочтения сформировались не в силу интеллектуальных аргументов или несостоятельности какой-то теории, а в результате необходимости найти компромисс с советом попечителей.

Можешь привести примеры таких теоретических предпочтений?

Когда Герберту Адамсу — профессору университета Джонса Хопкинса — пришлось придумывать, как ввести теорию государства в учебную программу, он столкнулся с тем, что классические модели государства, идущие от Гегеля и Штадтс-теории, не предполагают быстрой операционализации. Они банально не подходят для составления полевых работ и изложения в форме американского семинара. То есть они требуют вдумчивого чтения текстов и погружения в сложные метафизические технологии.

Органическое и метафизическое государство нельзя изучать полевыми методами, его следов не обнаружить в муниципальных архивах. С одной стороны, Адамс учился у Дройзена и Трейчке, он перенял часть теоретических представлений немецкой государственной теории. С другой, он был крупным администратором в новом американской университете, где научность приравнивалась к скрупулезному эмпиризму. Пытаясь совместить два пласта, он выдвинул очередную теорию разделения государства и правительства, утверждая, что политическая наука изучает как раз второе. Это весьма удачный пример того, как попытка поддержать новые академические практики приводит к интеллектуальным ревизиям.
Исторические экспедиции в поисках истоков тевтонской свободы, студенты Университета Джонса Хопкинса где-то в Канаде
Давай вернёмся к предыдущей теме. Всё же как бы ты объяснила, почему политическая наука раньше появилась именно в США, а не в Европе? С чем это было связано?

Историк, к сожалению, не может задаваться вопросом, почему что-то не получилось. Вместо этого мы можем сказать, что «отцы-основатели» политической науки находились в активном обмене с европейцами и, например, много заимствовали из немецких академических практик.

В своём исследовании я к этому сюжету обращаюсь и, в частности, пишу о массовой миграции американских студентов в университеты Германии. Если попытаться изобразить что-то вроде статистики поступлений, то мы увидим, что американцы предпочитали изучать в первую очередь историю и философию, — то есть те направления, на которых они с теорией государства и могли познакомиться, после чего переносили её на американскую почву.

Здесь возникает вопрос, с каким именно сегментом немецких практик американцы имели дело? То, что они в итоге восприняли как ключевую характеристику немецкой учености, были не столько теоретические положения, сколько именно практики исследования. Причём сами немцы, по-видимому, считали эти практики чем-то совершенно ситуативным и необязательным — к примеру, необходимость на семинарах писать отчёты о полевых исследованиях. Такая довольно примитивная штука: каждый участник семинара Брентано должен был поехать в какую-нибудь деревню и сделать полное её описание, включая сведения о количестве людей, их взглядах, заработке и так далее. Для американцев это имело совсем другое свойство: они восприняли эти описания как ключевую часть процесса.

Приблизительно в таком духе происходили и остальные смещения. То, что было в фокусе немецкой академии, в американской становилось маргинальным и влекло за собой пересмотр теоретических положений.

Ты сейчас редактируешь книгу по истории дисциплины, и она вся составлена из обращений президентов Ассоциации политических наук. Расскажи, что это за организация? Она характерна именно для политических наук?

Нет, она характерна скорее для Америки вообще. Как известно, в США своя ассоциация существует для кого угодно — для политологов, математиков, любителей ньюфаундлендов и кого угодно ещё. Это крупная национальная ассоциация, в которую входит больше половины представителей дисциплины, то есть тысячи и тысячи членов. И если для европейца конечной точкой академической карьеры будет факультет, исследовательский центр или какой-нибудь журнал, то в США такой точкой является профессиональная ассоциация и её ежегодная конференция. Это такое место, где все политологи страны обсуждают, кто они, куда они идут и какие у них планы на будущее.

А какие реальные возможности у этой ассоциации? Она очень влиятельная или это просто такой престиж — состоять в ней?

Во-первых, они действительно влиятельные, потому что самые влиятельные журналы по дисциплинам чаще всего принадлежат им. American Political Science Review — главный журнал внутри дисциплины — издается American Political Science Association. American Sociological Review — самый влиятельный журнал по социологии — издается American Sociological Association и так далее.

Кроме того, ассоциация решает вопросы координации. Когда в начале XX века многие ассоциации стали создаваться, они, как высший профессиональный суд, были нужны для разрешения конфликтов отдельных учёных с университетскими администрациями.

А какие полномочия у президента ассоциации? Он определяет цели, к которым потом все члены ассоциации начинают прислушиваться?

Нет, президент ассоциации не формирует своей повестки. Наоборот, его выбирают потому, что он отражает какую-то назревшую повестку. К примеру, если внутри Ассоциации политических наук появилось 65% бихевиористов, и они добились того, что президент стал бихевиорист, то последний будет декларировать уже назревшую повестку. Он может способствовать её продвижению в журналах, может вести переговоры с университетами и фондами о том, чтобы всячески её поддерживать, и так далее.

Почти все известные имена в американской политической науке, включая Вудро Вильсона, Дэвида Истона, Сэмюэла Хантингтона и многих других, занимали на какой-то год позиции президента Ассоциации.

То есть все эти президенты оставили реальный след в науке?

Они добились такого уровня академического признания, что были выдвинуты всеми членами Ассоциации как достойные представлять их интересы. И после того, как президент вступает в свою должность, он произносит речь о направлениях работы Ассоциации. Традиция эта повелась от первого президента, и в своем каноническом виде речь состоит из следующих тем: современное дисциплинарного поле, перспективные исследовательские методы и актуальные проблемы. И, конечно же, в этой речи не обходят стороной вопросы актуальной политической повестки.

Если собрать какие-то самые яркие тексты речей президентов, то можно достаточно легко отследить динамику интеллектуальных процессов внутри дисциплины. Собственно, книга, над которой я сейчас работаю, будет эту возможность предоставлять. Все тексты речей разбиты по шести блокам и покрывают весь временной промежуток с момента основания Ассоциации и до сегодняшнего дня.

И последний вопрос: как тему твоего исследования приняли историки в США? Ты испытывала со стороны академического сообщества какой-то скепсис по поводу неё?

Эта тема была проблематичной с самого начала. В постсоветской академии преподаватели почему-то любят говорить от имени «Науки» с большой буквы. Курса со второго меня пытались убедить, что такой темы не существует, что никто этим не занимается, и что защититься я не смогу, и PhD мне не видать. Они, конечно, правы в том, что в постсоветском академическом мире её не существует. Но это, к счастью, ещё не весь мир.

В США уже сформировалось целое поколение историков, которые работают над темой истории политической науки с 1980-х годов. Среди них известнейшие учёные и теоретики, вроде Джеймса Фарра, Джона Ганнелла, Роберта Адкока и многих других. Верно, в Европе и, тем более, на постсоветском пространстве нет никого, кто занимался бы моей темой. До февраля этого года я никогда в жизни не обсуждала свое исследование с кем-то, кто знал бы, кто такой Герберт Адамс. Сейчас в Гарварде я не только работаю с источниками, но и знакомлюсь с людьми, на чьих работах основано моё исследование. Надо заметить, что у этих исследователей нет прямых учеников, поэтому мы взаимно рады встрече и открывшемуся факту существования исследовательской преемственности.
Татьяна Землякова
Историк, Ph.D candidate Европейского университета во Флоренции