$$$$
Поддержите журнал DOXA
В этом году у нашего журнала серьезные планы по развитию. Пожалуйста, поддержите нашу краудфандинговую кампанию вышкоинами (доступно студентам и аспирантам Вышки), либо реальными деньгами на Яндекс.кошелек.
Университет
-Мы, конечно, не готы, но любим потусоваться на кладбище
Интервью с организаторами летней школы «Иллюминации» о тёмных онтологиях, неорационализме и труде в современном капитализме
Авторы: Армен Арамян, Алина Владимирова
Публикация: 06/10/18
Этим летом внимание философской аудитории неожиданно сместилось в Тюмень — там проходили «Иллюминации», совместная летняя школа Центра новой философии и Школы перспективных исследований ТюмГУ, посвященная темным онтологиям, неорационализму и политэкономии. Редакция журнала DOXA поговорила с кураторами каждого из треков школы о результатах работы школы и перспективах современной философии в России.
ТЕМНЫЕ ОНТОЛОГИИ
Армен Арамян: Хочу начать с вопроса, который вам задавали в прошлом интервью по поводу «Иллюминаций», в котором ты, к сожалению, не участвовал. «Вы что, готы»? Что за «тёмные онтологии»?
Александр Вилейкис: Я тебе так отвечу: мы, конечно, не готы, но любим потусоваться на кладбище…

Что касается тёмных онтологий, под этим понятием мы объединяем несколько интеллектуальных течений. Общим для каждого из них является образ чего-то тёмного, причем необязательно тёмного как ночного, злого или негативного, может быть скорее тёмного как чего-то еще неизвестного или как принципиально неузнаваемого. Поэтому «тёмная» онтология — это нечто, что собирает в себя, с одной стороны, такие проекты, как феноменология ужаса Дилана Тригга, которая обращает внимание на то, что тёмной зоной остается наше собственное тело и темпоральность, которая в нем существует; разнообразные околоурбанистические исследования, которые изучают темные, ночные и иные стороны городов, как, скажем, то, чем занимается Полина Ханова; «тёмные» — это, в первую очередь, тёмная сторона Делёза, которой занимается Эндрю Калп. Это более негативная, более радикальная и более жесткая сторона «светлой философии», которая является светлой лишь потому, что утверждает что-то позитивное и говорит о том, что может что-то сказать о мире.

Для меня здесь «тёмное» является чем-то таким, что мешает проводить какие-то устойчивые связи или линии онтологии. То есть по-хорошему мы даже не занимаемся онтологией; по крайней мере, то, чем я занимался в рамках этого трека, сложно назвать неким онтологическим проектом, скорее это наоборот проект по «размыванию» всяческой возможной онтологии как таковой. Это скорее предельный отказ от построения онтологии, именно поэтому он называется тёмным, потому что если вы уже отказываете даже в онтологии, то вы, естественно, не можете утвердить ничего позитивного и вынуждены существовать в некой негативности.

Поэтому тёмная онтология — это скорее не какое-то одно философское направление, это совокупность большого количества разных направлений и проектов, которые объединяет в первую очередь неудовлетворенность текущей философской рамкой, а также которые задают вопрос об основании, потому что вопрос об основании является, в общем-то, предельным вопросом для всех тёмноонтологических проектов уже потому, что основание у этих ситуаций размывается, потому что мы не можем утверждать, что мир основан на каких-то законах, поверхностях или логиках, и пытаемся либо найти им замену, либо отказаться.
АА: В чём заключается преимущество работы в формате школы, интенсивной работы на протяжении семи дней именно в контексте вашей темы? Чем это было более ценно, чем тот же курс, который вы уже организовывали в городском пространстве и с меньшей интенсивностью?
АВ: Здесь есть несколько основных преимуществ. В первую очередь, это исключенность участников из всего остального контекста, это создание такой уникальной атмосферы, когда человек может примерно всё время, то есть на протяжении всей своей недели, работать и обдумывать определенные концепции; действительно потрясающая ситуация. Это именно то, чего не хватает обычно в городской жизни. Там были определенные обстоятельства: например, довольно медленный интернет, но, к примеру, я перестал проверять Фейсбук на второй день школы и понял, что в этом нет никакой большой проблемы, что я могу здесь разговаривать с большим количеством людей и получать от этого интерес, удовольствие и все остальное, не переживать и не испытывать ощущения, будто исключен из этого большого мира.

В первую очередь, такие школы, такие места — возможность успокоиться и сделать что-то вне мира. Во вторую же — это подбор людей: у нас были замечательные участники, замечательные спикеры, и так получилось, что практически всегда не было особой разницы между спикерами и участниками, то есть все вовлекались на равных, все работали вместе, и в том числе благодаря самому формату, когда все живут рядом, существуют вместе, проводят большую часть времени совместно.

Более того, все люди, которые находились на школе, так или иначе заинтересованы в теме. То есть не было случайных людей, и так получалось, что на протяжении всей школы очень многие вещи можно было не прояснять. Обычно проблема заключается в том, что на любом публичном курсе тебе приходится постоянно проговаривать какие-то концепты, объяснять какие-то вещи или рассказывать что-то более простым языком, условно — редуцировать. В силу подготовки большей части участников школы этого не было, и это как раз третий компонент, который позволяет такому уникальному формату быть действительно ценным и более продуктивным, чем, скажем, простой курс в публичном пространстве, хотя, безусловно, курс в публичном пространстве так же нужен и так же полезен.
АА: Какие у вас планы по развитию проекта «тёмных онтологий» — в рамках ЦНФ и в целом?
АВ: Мы планируем открыть лабораторию современных исследований nature-culture, о современной философии искусственного интеллекта и так далее, мы надеемся, что у нас всё получится. Более того, мы грезим планами, что у нас получится сделать магистерскую программу, получится заниматься образованием, потому что мы видим очень большой запрос, в том числе и в Тюмени, людей, которые так или иначе заинтересованы в современных направлениях философии, заинтересованы в том, что сейчас у нас не преподают в принципе нигде.

Здесь нам кажется, что мы действительно нашли друг друга, потому что есть много людей, которым это надо, и есть мы, которые готовы взяться за это дело и потратить много своих сил и времени и всего остального для того, чтобы создать здесь исследовательскую и образовательную площадку в тех областях современной философии, которые на данный момент в России исследуются какими-то отдельными индивидами, если исследуются вообще, и не имеют какой-то устойчивой институции.

Более того, если мы говорим о таких направлениях как неорационализм или, скажем, «тёмная экология», то это те вещи, которые и в мире не имеют особого распространения, потому что они невероятно новые. Это те вещи, которые происходят последние пять лет, три года, публикаций на английском языке совсем немного. И нам кажется, что если российская философия хочет сделать что-то для мировой философии и как-то туда встроиться, то нам нужно работать с этими новыми направлениями и нужно попробовать их развивать.

Это проект исследовательский, потому что мы хотим попробовать сделать собственное высказывание, а не существовать в том режиме, в котором мы существуем сейчас. Безусловно, это хороший и нужный режим, когда мы транслируем современные книги, занимаемся переводом — это всё важная и нужная работа, но эту работу уже кто-то делает, а вот работу по производству, собственно, новой философии в России сейчас в нашей стране делает очень маленькое количество людей, и нам хотелось бы, чтобы у них была хотя бы одна площадка, где они могут этим заниматься.
ПОЛИТЭКОНОМИЯ
АА: Как бы ты охарактеризовал тематику секции? Она называлась «Труд, политика и время в современном капитализме», но в чём заключалась основная идея?
Дмитрий Жихаревич: Основная идея была в том, чтобы попытаться по-новому взглянуть на политэкономию в широком смысле слова, то есть понимая её не как отжившую парадигму в истории экономической мысли, а как всеобъемлющую социальную теорию с определёнными философскими ставками. И вот это напряжение между политэкономией и философией… Попытаться с ним поработать.

А более конкретно — мы занимались по большей части современными прочтениями марксистской политэкономии и поэтому мы фокусировались на Grundrisse — это экономические рукописи Маркса 1850-х годов, и теоретических тенденциях, которые из них вышли: то есть понятно, что это операизм и пост-операизм, и ещё отчасти то, что по-разному называется в английской литературе критика формы стоимости (value-form critique) и в немецкой литературе Neue Marx-Lektüre, то есть «новые прочтения Маркса» — буквально. Эти направления появились примерно в 1970-е годы и были связаны с попыткой по-новому прочитать Маркса зрелого, пожилого, политэкономического, детерминистского и так далее, то есть попытаться прочитать его экономические работы и рукописи как некие насыщенные теоретические тексты, а не просто как закрытую политэкономическую детерминистскую систему. Мы читали тексты Маркса, «Фрагмент о машинах», мы читали Вирно, Томпсона, британского историка, его классическую статью о связи темпоральности и трудовой дисциплины, ну и там Марк Фишер и разная такая попса.
АА: Как ты оцениваешь работу секции во время школы? К каким результатам она привела?
Сергей Машуков: Ну, знаешь, это такой бюрократический немного вопрос.
АА: Ну, конечно, да)))
СМ: В ходе школы были освоены следующие компетенции: люди научились читать Маркса. Нет, конечно, ну, как бы…
АА: Ну, в смысле, результаты могут быть такими, что после школы вы поняли, что вы все идете и делаете Октябрьскую революцию…
СМ: Таких результатов точно не возникло, мне кажется, что они все же более-менее совпадают с другими школами. То есть, во-первых, сложилась какая-то коммуникация между теми людьми, которые раньше друг друга не знали, при этом они все занимаются в той или иной степени схожими темами, и это очень большая ценность. Во-вторых, нам удалось сделать полноценный курс по проблематике, которая представлена очень фрагментарно — даже на иностранных языках трудно найти что-то цельное.
АА: Какие проблемы возникли во время обсуждения на школе?
СМ: Я думаю, что это скорее не проблема, а мысль, которая возникла по итогам школы, что стоит возможно стоит пробовать более нелинейные структуры работы. Ну, вот есть определенная траектория, которую мы закладываем: какие-то тексты, какие-то лекции в процессе школы. Но так получается, что когда попадается какой-то сложный текст, его стоит обсуждать не один день, а, допустим, два. Или, например, становится ясно, что какой-то конкретный текст мы обсуждали и пришли к выводу, что нам сейчас нужно проработать ещё какой-то материал, а у нас следующим стоит что-то уже другое, и мы переключаемся. В общем, проблема в том, что есть какой-то план, который зачастую не соответствует реальному КПД.

Можно было бы делать подобные школы или курсы немного по-другому. Есть, например, какое-то свободное время, пустое пространство, скажем, два или три часа в день, которое заполняется в зависимости от траектории обсуждения. Например, мы обсудили Grundrisse Маркса, поняли, что нам нужно обсудить ещё какую-то концепцию, которую мы не включали в программу, но в ходе обсуждения стало ясно, что нужно её обсудить. И соответственно, это время мы посвящаем как раз этому, и есть отдельное свободное время на подготовку текстов, которые не были изначально сформулированы. Вот это мне кажется важным, потому что если называть какую-то школу исследовательской, то это довольно странно, что она идет по конкретной дорожке, которая никак не меняется.
АА: Какие планы на будущее по развитию этого направления в рамках ЦНФ и в целом?
ДЖ: Планы у нас такие: наверное, будет какой-то курс социологии капитализма, но с заходом в историческую социологию в большей степени. Есть мысли сделать школу по чтению «Капитала», допустим. Результат будет в том, чтобы человек при вопросе «Что делали на школе?» мог ответить «Ну, „Капитал" прочитали». В идеале может получиться довольно осознанное мероприятие, потому что обычно возможности прочитать «Капитал» в формате более академическом и теоретически открытом и нагруженном скорее отсутствуют, поэтому было бы классно это сделать, но это все пока что разговор.
НЕОРАЦИОНАЛИЗМ
АА: Как бы ты охарактеризовал тематику вашей секции? У вас для внешней аудитории самое загадочное название, даже темнее, чем у онтологов…
Петр Строкин: Неорационализм как проект не закреплён за какими-либо академическими институциями, практически всё, что происходит в его рамках, реализуется в пара-академии. Главным оплотом неорационализма, вероятно, является «Новый Центр Исследований и Практики». Программные тексты разбросаны по блогам, журналам типа e-flux'а. Несмотря на то, что строгого институционального закрепления нет, мы можем содержательно рассматривать неорационализм как пара-академическую ветку аналитической философии, хотя представители неорационализма намереваются избавиться от различения аналитической и континентальной философии. При этом неорационализм касается стоявших перед континентальной философией вопросов, обращаясь к авторам этой обобщенной традиции; например, к Делёзу, который в академической аналитической философии был бы нелегитимным автором для референций.

Что насчёт нашего трека, мы не касались институциональной проблемы неорационализма. Мы хотели поставить несколько вопросов. Нам нужно было выделить неорационализм как некоторое автономное направление, и для этого, конечно, нужно было отличить его от классического рационализма, о котором все из участников хорошо знали. И как мне кажется, нужно было поставить его в определённые связи не только с теми аналитическими философами, на которых они ссылаются, но и с уже закрепленными в традиции персонажами и течениями: теми же неокантианцами, на которых в рассматриваемых нами текстах ссылаются не столь часто, хотя мы можем зафиксировать связь в постановке проблем. С точки зрения архивной работы для меня было важно, например, провести параллели между неокантианцами и неорационализмом, но понятно, что это побочная задача, необходимая для того, чтобы поставить неорационализм в контекст истории философии и оценить оригинальность его решений.

В рассматриваемых нами текстах было несколько общих моментов. Во-первых, то, что мне показалось очень важным, это как раз противопоставление концептуальной активности и пассивного наблюдения, на которые во многих текстах и в эссе Питера Вульфендейла о трансцендентальном реализме, и в тексте Негарестани «Что такое философия?» реализуется повестка концептуальной активности, которую они заимствуют у Селларса, но они на ней настаивают, скажем так, гораздо в большей мере, чем любой аналитический философ, с которым мне приходилось иметь дело. Во многом в связи с этим они также отличаются от многих континентальных авторов, которые имеют свои корни в феноменологии.

Другая значительная часть происходившего на нашем треке — это лекции Андрея Родина. Они были посвящены программе оснований математики, и это был такой вводный экскурс, представленный пятью лекциями, подводящий к программе гомотопической теории типов. Андрей выстраивал эту генеалогию, начиная с начавшихся в XX веке споров вокруг логицисткой программы Фреге, Рассела, Уайтхеда, а также формализма и интуитивизма. Начиная с этих споров Андрей представил дальнейшую разработку этой проблемы: через теорию категорий, теорию типов мы подошли к гомотопической теории типов.
АА: Как ты оцениваешь работу секции, в чем заключаются её позитивные итоги?
ПС: Мы сформировали группу людей, с которыми можно будет впоследствии работать, которые выказали интерес к проблематике. Это очень важно на данном этапе разработанности неорационализма как течения, поскольку мы не можем обратиться к какому-либо уже устоявшемуся канону. Неорационализм проваливается в щель между, скажем так, проблемами континентальной философии и решениями аналитической. Хотя я не могу сказать, что мы пионеры в этом деле, однако на территории РФ такую работу ранее не предпринимали. Мы едва ли сможем найти аналитических философов, гораздо более изощренных в своей аргументации, работающих с теми же авторами, что и неорационалисты, но при этом обращающих внимание также, например, на проблемы постгуманизма. Для их разработки требуется заинтересованное в проблематике сообщество.

Что касается содержательных результатов, мне сложно говорить за всех, но мне, например, вся эта неделя позволила сформировать общую повестку неорационализма, повестку концептуальной активности. Нельзя, однако, сказать, что мы сформировали базовый уровень для того, чтобы углубленно работать с текстами, потому что текстов, с которыми на данный момент требуется эта углубленная работа, в контексте неорационализма сейчас просто нет. Но мы разработали контекст для того, чтобы в реальном времени ловить какие-то новые разработки. То есть, те, кто участвовал в работе на этом треке, уже готовы принять те разработки, которые, например, будут представлены в новой книжке Негарестани. А что касается более общей повестки, то мне кажется, очень важно интегрировать аргументацию, которая там представлена, в обсуждения, которые имеют место сейчас на различных не-академических мероприятиях, связанных с философией. Такая инъекция неорационализма позволит, как мне кажется, избавиться от отождествления не-академичности с произволом.