Университет
Почему я ушёл
Колонка Виля Аюпова, бывшего студента РГГУ, который по собственному желанию отчислился из своего вуза

Автор: Виль Аюпов
Публикация: 15/12/17
Синдром деперсонализации-дереализации — психическое расстройство, при котором пациент жалуется на то, что его умственная деятельность, тело и окружающее качественно изменены так, что представляются нереальными, удаленными или автоматизированными. Среди проявлений этого синдрома самое частое — это потеря эмоций и ощущение холодности, или отстраненности от своих мыслей, от своего тела или реального мира.
Источник: http://mkb-10.com/index.php?pid=4282
На днях в моей жизни наступил поворотный момент — я подал заявление об уходе из своей альма-матер, Российского Государственного Гуманитарного Университета. Решение было болезненным: по большей части из-за того, что трудно увидеть и признать правоту в себе, когда ты один, а общественные догмы безапелляционно гласят: если диплома не получишь, то («умный»? «успешный»? «интеллигентный»?) человек из тебя, по большому счёту, не получится. Они выражаются во всём: начиная от предостережений родственников и заканчивая приписками в вакансиях «строго высш. обр.». Другая причина моих сомнений была в том, что в РГГУ, несмотря на все претензии, конечно, есть хорошее, и действительно есть ощущение тусовки, оно помогает держаться на плаву. Ярче всего это ощущение проявляется на короткой двухминутной дистанции от метро до главного корпуса, когда встречаешь красивых, жизнерадостных, очень разных людей и понимаешь — это наши. Но когда входишь внутрь, всё меняется кардинально, и сейчас я хочу рассказать, почему принял решение уйти и какие из этого сделал выводы.
В общественном сознании за РГГУ закреплена роль «либерального вуза» — наряду с вышкой, причём не совсем понятно, что под либеральностью имеется в виду — то ли условный вектор проевропейских политических взглядов, формирующий сообразную этим взглядам университетскую среду, то ли система преподавания, основанная на гуманистических ценностях и «западных» подходах, то ли первое и второе вместе. О том, что «либеральность» — это очевидный симулякр постсоветской России, удобная и красивая обёртка с совершенно произвольным содержанием, я писать не буду. Я просто хочу обозначить саму мифологическую природу «либеральности» своего вуза — это иллюзия, на которую я когда-то повёлся сам и с которой было трудно расставаться. Подчеркну, что не могу говорить обо всём университете сразу, я учился только в ИЛ (Институт лингвистики), но думаю, что ситуация на других факультетах сильно отличаться не будет.
На деле оказалась, что такая нерегламентированность, отсутствие чётких стандартов и даже фиксированного времени сдачи сессии обернулись против меня…
Всем, кто бывал в РГГУ, хорошо знакомы наши обшарпанные аудитории, падающая с потолка штукатурка, старые стулья с выкрученными болтами — всё это, безусловно, создаёт специфический шарм, особенно если держать в уме то, что РГГУ был создан на базе Историко-архивного института. Дескать, да, у нас нет денег на модный современный дизайн интерьеров, но у кого они сейчас есть? Зато мы создаём уют и сохраняем то малое, что нам осталось от прошлых хозяев (кстати говоря, высшей партийной школы КПСС). Своеобразная интеллигентская кухня, где все свои. Я пришёл сюда, отучившись год в вышке, надеясь именно на это — на то, что объём учебы будет не таким большим и что преподаватели и деканат смогут проявить гибкость, когда у меня, например, расписание работы немного наложится на учебные часы. Я пришёл, потому что к концу первого курса ФиПЛа вышки (сейчас ФиКЛ) понял, что заниматься лингвистикой-наукой не хочу, но хочу выучить один из скандинавских языков, попутно осваивая языкознание в фоновом режиме. В РГГУ традиционно языки сильнее и на них даётся больше часов, а в том году как раз был набор на норвежский, так что я решил, что это мой шанс. На деле оказалась, что такая нерегламентированность, отсутствие чётких стандартов и даже фиксированного времени сдачи сессии обернулись против меня, но об этом чуть позже.

Мой первый курс прошёл без особых зон турбулентности. Да, меня слегка удивляло то, что, например, сотрудник деканата не может сделать мне справку, потому что «вы знаете, я просто не специалист по экселю, давайте вы дождётесь коллегу, и тогда мы решим этот вопрос». Или то, что на курсе по введению в компьютерную лингвистику нам рассказывают о «передовых достижениях», которые были актуальны лет 40 назад. Мне казалось это незначительным, в первом семестре я в основном занимался собственными проектами, поскольку большинство дисциплин были перезачтены, и учил норвежский. Во втором семестре начались курсы по двум фундаментальным дисциплинам — по морфологии и по фонетике. Они были прочитаны качественно, курс морфологии запомнился мне привлечением материалов актуальных исследований, лингвистических ресурсов, а также лояльностью преподавателей и адекватностью заданий на семинарах и на экзамене.
Но в конце сессии меня ожидал сюрприз. Я отобрался на летнюю школу Университета Осло и 19-го июня должен был на всё лето улетать из Москвы. Я заранее предупредил всех преподавателей, договорился о ранней сдаче экзаменов, в частности с преподавателем курса дискретной математики. Преподаватель, назовём его Иван Иванович, заранее пообещал мне «отлично» автоматом — по ходу семинарских занятий я написал несколько программ на Python, вычислявших различные величины, и даже небольшую статью о применении аппарата теории предикатов в лингвистике. Курс Ивана Ивановича был своеобразен — у него не было ни программы, ни учебника, он игнорировал просьбы составить хотя бы примерный список литературы, буквально молчал, когда ему задавали прямой вопрос на эту тему. И.И. просто приходил и каждую пару рассказывал то, что считал в данный момент подходящим. Экзамен проходил в форме мини-проекта с накопительным оцениванием, И.И. предлагал тему, и по ходу выполнения задания выставлял баллы за ответы, максимум пять — т.е. «отлично». Наверное, математика для гуманитариев может преподаваться вот так, да и рассказывал Иван Иванович интересно, поэтому я с удовольствием участвовал в семинарах, которые, кстати, проходили в первые четыре пары в субботу.

Без ложной скромности скажу, что был одним из самых активных участников курса (если не самым), на который половина потока не ходили вообще, и поэтому случившееся за неделю до отъезда повергло меня в шок. Я написал И.И. имейл, и тот сообщил, что автомата ставить мне не будет, сославшись на то, что одну из программ я не доработал. Ни о чем таком заранее И.И. не предупреждал и до этого заверял, что автомат мне обеспечен. Времени мало, я пытаюсь вызвонить И.И., спрашиваю его телефон на кафедре, но там меня с иронической улыбкой предупреждают, что на его ответ можно и не надеяться, потому что он и кафедре не отвечает. Трубку И.И. не берёт. В ночь перед моим последним днём в Москве он вдруг выходит на связь и высылает тему для устного экзамена, и я, чертыхаясь, не сплю и готовлюсь. На следующий день после двухчасовой дискуссии о теореме полноты Гёделя И.И. вынес вердикт: «неудовлетворительно», и послал меня на пересдачу. Потому что я «описал её смысл не на формальном языке». Да, возможно, это было так. Но мои сомнения в адекватности И.И. тогда выросли настолько, что я решил осенью пересдавать сразу с комиссией.
На уровне администрации помощи не дождёшься, а студенты, к сожалению, слишком инертны, чтобы самоорганизоваться и бороться с бесправием и идиотизмом…
Самодуры в образовании — это, конечно, не новость и не то чтобы огромная редкость даже в хороших западных университетах. Проблема не в них, они будут всегда, проблема в том, как выстроена система — способна ли она избавляться от таких «сломанных шестерёнок», игнорирует ли она их, или наоборот — она за их счёт живёт. К несчастью, в РГГУ правдой оказалось последнее. Директор института, когда я рассказал ей о сложившейся ситуации, только развела руками и сказала, что обсуждать своих коллег со мной не будет. На пересдаче я получил три, мне предлагали оценку выше, если я решу дополнительные задания, но я был настолько зол, что решил на этом историю с курсом дискретной математики для себя закончить.

На втором курсе ситуация стала тяжелее, отчасти из-за того, что я понимал — здесь меня никто не защитит и на уровне администрации помощи не дождёшься, а студенты, к сожалению, слишком инертны, чтобы самоорганизоваться и бороться с бесправием и идиотизмом. Отчасти — качество образования показалось мне хуже, а подходы новых преподавателей — авторитарнее и неадекватнее. Одна из преподавателей норвежского не разрешила осваивать мне курс в автономном режиме, хотя я только что прошёл используемый в группе учебник в университете Осло, и мне приходилось как под копирку списывать всё то, что я делал летом (другая, впрочем, была очень лояльна и разрешила мне идти по индивидуальному плану). На курсе автоматического перевода нам презентовали систему, которую автор считал самой передовой разработкой в области, на которую выделяет гранты МинОбр, но переводила она почему-то хуже, чем гугл-переводчик, а её сайт с дизайном начала 2000-х работал только с ноутбука преподавателя — с обычных компьютеров через пару минут пользования вылетал. Самое неприятное ждало меня в конце — на курсе общей семантики и лексикологии.

После прочитанных известным лингвистом М. А. Кронгаузом лекций, на мой взгляд, довольно хороших, настала пора семинаров. Преподаватель, назовём её Александра Александровна, оказалась довольно активной и острой на язык женщиной, которая на занятиях обращалась ко мне с такими репликами: «Кажется, Виль совсем не понимает, что такое коннотация», «Виль, вы меня поражаете», и наконец «Виль, ну, а что вы молчите, у вас же такой острый деструктивный ум» (цитаты почти точные). А.А. предупреждала, что она жёсткий преподаватель, и что никакие «отмазки» с ней не пройдут — однажды она рассказала историю про девочку, у которой погибли родители, и та просила принять ответ, пусть и подготовленный по другому учебнику, на что А.А. согласилась, «ведь я не монстр». «Надеюсь, всем сейчас стало немного стыдно» — подытожила А.А.
На третьем курсе читаются дисциплины с актуальностью в лучшем случае 1975-го года, а новая преподавательница норвежского гнобит студентов…
Мне это казалось забавным до того момента, пока не настала пора мне выступать с докладом о статье лингвиста Р. Якобсона. На первой паре А.А. рассказывала нам про семантические компоненты слов, отвечающие за связность текста, мы вместе составили на доске небольшой рассказ для анализа. В начале второй пары она заглянула в класс и попросила закончить задание, группа поняла так, что закончить нужно на доске, и кто-то вызвался размечать выписанный на ней рассказ. Через 15 минут она вернулась в аудиторию, спросила, закончили ли мы, и тут выяснилось, что по её мнению задание должно было быть всеми переписано в тетради. Она начала кричать, стыдить студентов со словами «я уже своё отучилась, я для кого это пишу», после чего решила проверить наши записи. Вырвав мою записную книжку из рук, она обнаружила, что текст в ней я не разметил, на повышенных тонах произнесла: «Аюпов — минус пятьдесят баллов» и сделала соответствующую пометку в списке группы. В РГГУ балльная система, и за курс можно получить максимум 100, а 50 — это тройка, по-моему, нижняя граница. После разноса и проверки тетрадей остальных она села на стул и словами «ну давайте, идите» вызвала меня читать доклад.

На протяжении всего доклада А.А. демонстративно сидела ко мне спиной, уставившись в телефон, и периодически оборачивалась на меня, вслух отмечая, что я ничего не знаю о той или иной области языкознания. Само содержание её критики тоже обескураживало, поскольку А.А. оперировала представлениями о лингвистике из школьного учебника, утверждая, например, что в русском языке есть именно приставки, суффиксы и окончания, и категорически отвергая использованную мной более современную парадигму лингвистической морфологии, в которой разница между суффиксом, окончанием и приставкой представляется туманной, и принято использовать термин «аффикс» или суффикс/префикс, чтобы обозначить позицию морфемы в слове. Как выяснилось позднее, о реальной научной деятельности А.А. не известно почти ничего. Я вышел с пары с трясущимися руками. По курсу я попросил тройку автоматом — такая возможность была анонсирована в начале, но А.А. почему-то настаивала на том, чтобы отправить меня на экзамен, «сейчас придёт Максим Анисимович и вы наверняка ответите на отлично». Я отказался.

Моя колонка уже и без того перегружена деталями о случаях несправедливого и неадекватного отношения к студентам, их было гораздо больше, всего здесь не уместить. Хочу только кратко подытожить события после окончания летней сессии второго курса. Деканат чуть не исключил меня за неуспеваемость, не предупредив о том, что мне нужно срочно досдать академическую разницу (даже не предупредив, кому, до какого числа и в каком объеме). Исключил бы, если бы я случайно не зашёл туда по другому вопросу. Вместо переводческой школы в Подмосковье, куда я с трудом отобрался, меня обязали в это время проходить практику в деканате — переписывать какие-то цифры из одной бумаги в другую. В школу поехать не удалось. На третьем курсе читаются дисциплины с актуальностью в лучшем случае 1975-го года, а новая преподавательница норвежского гнобит студентов, доводит в буквальном смысле до заикания вопросами «а что, задание не нужно делать целиком?», «вы что, не помните перевод?» и устраивает получасовые разносы студентам на тему того, что они без предупреждения опаздывают на пары или получают «недостаточно хорошие оценки». В общем, к октябрю я понял, что у меня нет больше сил это терпеть, и принял решение уйти.
Если университет превращается в Армию 2.0, где вместо покраски травы в зелёный цвет ты на экзамене пересказываешь преподавателю его курс, понимая при этом, что никакого смысла в этих знаниях нет, и часто обладая более актуальной информацией, то почему мы всё ещё осуждаем тех, кто от этого бессмысленного бремени отказался?
Наверное, я бы остался, если бы всё ещё горел лингвистикой так, как в первом семестре первого курса вышки. Доучился, уехал бы в магистратуру в Германию и забыл всё как страшный сон. Но от того огня давно не осталось и следа, и если он чуть-чуть и начинал снова гореть на каких-то интересных парах, его очень быстро снова заливало градом авторитарности, самодурства и бесправия. Сейчас там не осталось ничего, даже от моего любимого норвежского — пшик. Возможно, я самонадеян, но я не понимаю, чему меня могут научить эти люди, застрявшие либо в прошлом, либо в своих патриархально-авторитарных стереотипах о том, что такое преподавание в высшей школе. Особенно больно видеть это в свете того, что я сам уже пятый год преподаю и прекрасно знаю, как это работает с другой стороны и что оправдания такому поведению нет.

Не скрою, отчасти я использую отведенное мне редакцией Доксы право высказаться (кстати, выражаю им за это огромную благодарность) для того, чтобы закрыть гештальт, назвать зло, которое со мной происходило, злом и может быть даже обратить на всё это внимание администрации факультета. Находясь внутри системы, в зависимости от этих людей, я опубликовать своего текста не мог. Но, думаю, из колонки становится понятно, что администрации если и не всё равно, то никаких кардинальных мер она в любом случае применять не будет. И потом, я вовсе не отрицаю то хорошее, что в РГГУ безусловно было — я благодарен тем профессиональным и адекватным преподавателем, которых знал, и по возможности стараюсь оставаться на связи. Но просто плохого, к сожалению, было гораздо больше. И, в конце концов, стало так много, что сил продолжать не осталось.

Сейчас вопрос для меня не в том, почему так получилось, и даже не в том, как это изменить — есть подозрения, что пока это возможно только посредством инициативы сверху. Мой вопрос в другом: почему мы, люди поколения 20-летних, продолжаем считать, что «корочку» получить надо, и думаем о людях без нее как в некотором смысле об интеллектуальных неудачниках? Я могу здесь ошибаться и надеюсь, что ошибаюсь, но подобные мнения я выслушиваю повсеместно почти каждый день. Если университет превращается в Армию 2.0, где вместо покраски травы в зелёный цвет ты на экзамене пересказываешь преподавателю его курс, понимая при этом, что никакого смысла в этих знаниях нет, и часто обладая более актуальной информацией, то почему мы всё ещё осуждаем тех, кто от этого бессмысленного бремени отказался?

Моя история совершенно не уникальна — я уверен, что в таком же состоянии пребывает большинство студентов российских вузов, которые хотя бы немного рефлексируют о том, что происходит в их университетах. И мне очень грустно от того, что «все всё понимают», но никто никогда не «выносит сор из избы». Я очень горжусь и по-дружески завидую студенческому сообществу Вышки, но думаю, что это скорее исключение.
Студенчество — это именно тот возраст, когда ресурсов и связей становится достаточно, чтобы объединяться и совместно бороться за лучшее качество образования...
Сегодня я больше не студент РГГУ, в ближайшие год или два студентом вряд ли буду, но мой текст — это не призыв бросать вузы и вставать на баррикады, такой шаг был бы слишком радикальным. Я призываю к другому: к чувству социальной ответственности. Ни в коем случае не хочу винить других студентов в бездействии и понимаю, что против такой системы бороться трудно. Но всё-таки, мне кажется, что студенчество — это именно тот возраст, когда ресурсов и связей становится достаточно, чтобы объединяться и совместно бороться за лучшее качество образования и уважительное человеческое отношение к себе внутри академического сообщества. Нам часто плохо и душно в наших вузах, но как только мы вспомним, что и нашим ближним так же плохо, возможно, из этого получится что-то очень хорошее. Уж простите за такой вот «социализм», но ничего не изменится, пока мы не осознаем себя как единое целое, с общими целями и потребностями, чтобы вдруг ощутить свою созидательную силу. Да, идеального образования не бывает, но бывает неплохое. А бывает плохое, которое даже не старается стать чуть лучше и упивается своей плохостью. И с этим надо бороться.


Я буду очень рад, если кто-то меня услышит и что-нибудь изменится, но в любом случае ещё раз благодарю за внимание и за возможность высказаться в публичном пространстве.