«Back in the USSR»:
«О врагах в советской маске»
и университете без политики

О «советском новоязе» и жизни студентов в идеологической борьбе
Авторка: Татьяна Левина
Публикация: 17/09/19
Современную политическую ситуацию часто осмысляют через параллели с советским периодом. Философ Татьяна Левина подходит к вопросу с новой стороны, показывая, что между призывами к политической нейтральности университета и открытой идеологизацией науки в СССР больше сходств, чем кажется на первый взгляд.

Колонка подготовлена по материалам лекции, прочитанной авторкой на мероприятии «Университет в яме», прошедшем 30 августа в Сахаровском центре.
Дисклеймер: мнение авторки колонки может не совпадать с мнением редакции.
Когда мы пришли на факультет, в круглом зале на Моховой, 11 стояли бюсты Платона, Аристотеля, Канта, Гегеля. В 50-м году их заменили на бюсты достаточно сомнительных … философов. Так вот, ночами студенты возвращали Платона и Аристотеля. В течение месяца выделялись специальные бригады, которые занимались восстановлением статуса великих философов.
— Б. Грушин, социолог (1929 — 2007)
Никто не ожидал, насколько актуальным станет изучение науки советского периода этим летом. После акции 3 августа в Москве ректор МГУ Виктор Садовничий посоветовал студентам готовиться к началу учебного года, а не выходить на несанкционированные акции. Аргументируя свою позицию, он сослался на математика Андрея Колмогорова, который, по его словам, считал, что «нужно сначала стать хорошим специалистом и иметь познания в политологии, социологии, конфликтологии, чтобы отстаивать какую-то точку зрения». Вспоминая Колмогорова, Садовничий забыл упомянуть о
«деле Лузина» 1936 года, когда тот обвинял своего учителя Николая Лузина в том, что тот выдавал студенческие открытия за свои, был контрреволюционером в математике. Мы не знаем, что заставило
П. Александрова и А. Колмогорова пойти на такой шаг, но знаем, что
«дело Лузина» было лишь одним из подобных, направленных против «врагов в советской маске», то есть против учёных, не стремившихся присоединяться к власти большевиков.

Постепенно в 1930-е и формируется «советский новояз», на котором говорят не только партийные бюрократы, но и учёные, в особенности философы. В своих воспоминаниях социолог Игорь Кон, пионер гендерных исследований в СССР, писал, что «философские статьи без ссылок на партийные документы были просто немыслимы». Это заставляло учёных искать себе прибежища в смежных дисциплинах, таких как социология. Слава Герович в своей книге «От новояза к кибер-языку: история советской кибернетики»[1] ссылается на Рэйчел Уокер, которая говорит о партийном языке, языке марксизма-ленинизма как о «языке всего». Марксизм-ленинизм в разных контекстах мог пониматься как идеология, наука, мораль, экономика, партийная линия и т.д. Термин, открытый большому количеству интерпретаций, без какой-либо связи на указываемый объект; «пустой знак», противопоставлявшийся всему, что чуждо тоталитаризму: идеализму, метафизике, формализму. В 2019 году мы слышим это «иметь познания в политологии, социологии, конфликтологии» вновь. Правда, сегодня интерпретации несколько изменились.

Статью «О врагах в советской маске» написал влиятельный партийный функционер, Эрнест Кольман. После окончания Пражского университета он неожиданно взял курс на сталинизм. В 1929–1931 гг. Кольман — помощник заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б), следивший «за идеологическими проблемами естественных наук и техники». Его востребованность на различных идеологических должностях поражает воображение. Он-то и явился организатором травли Лузина. В отличии от сегодняшних обоснований «аполитичности университета», в 30-е годы Кольман утверждал, что любая наука должна быть партийной:

«Теперь для всех ясно, что все попытки <…> какой-либо научной дисциплины представить себя как автономную, самостоятельную научную дисциплину объективно означают противопоставление генеральной линии партии, противопоставление диктатуре пролетариата <...> У нас не только философия, не только история, не только политэкономия суть партийные науки, но и не может быть никакой беспартийности, никакой аполитичности и в естествознании, и в математике». В статье «Вредительство в науке» Кольман напрямую обвиняет различных учёных в том, что каждый из них под видом науки выводит в своих дисциплинах «реакционнейшие социальные теории». Например, математическая логика вполне подпадала под определение политического реакционизма того времени.
Сегодняшний университет требует, наоборот, соблюдения политической нейтральности, в отличие от марксистско-ленинского соблюдения политической линии. Однако, с изменением политического знака (на негацию) всё также продвигается политическая цензура.
Следственный комитет изымает курсовую работу студента НИУ ВШЭ Егора Жукова, пытаясь найти доказательства инкриминируемого ему деяния; позднее суд приговаривает его к домашнему аресту. В памяти снова всплывают события советской философии. На машине времени снова перенесемся Back in the USSR, только чуть позже, в 1950-е. Мы найдем здесь не только окончание сталинской эпохи, но и зарождение Московского логического кружка, связанного с рядом имён философов советского времени.

Чем жили студенты того времени? Они существовали в самом центре идеологической борьбы. Партия боролась с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом, часто это касалась и студентов тоже. В своём интервью 2004 года участник МЛК социолог Борис Грушин говорит, что было 4 ареста за первые 3 года кампании.

Борис Грушин рассказывал, примерно с 1949 года студенты начали собираться вместе вокруг интереса к метафизике и эпистемологии в связи с «Капиталом» Маркса вслед за Эвальдом Ильенковым и Александром Зиновьевым, уже защитившими диссертации. Только представьте, метафизика и эпистемология — революционные теории в это время! Мераб Мамардашвили, писал: «В каком-то смысле выбор гносеологии и эпистемологии был склонением к традиционному языку, то есть проблематике философии, которая лежала бы вне обслуживания идеологических задач». Эти студенты сознательно противопоставляли себя историческому материализму, теории коммунизма и так далее, не обращаясь к «новоязу». Мамардашвили продолжает: «Это было восстанием, <…> — восстанием против всех внешних смыслов и оправданий жизни;
[было] философией жизни как внутренне неотчуждаемым достоинством личности…». Так Мамардашвили объясняет свой способ борьбы с цензурой идеологов.

Оформление кружка произошло к 1953 году. Грушин пишет, что защита
Г.П. Щедровицким диплома по специальности «философия» стала практически социальной акцией против диалектического материализма
— зав. каф. логики не пропускал диплом. После прохождения политико-бюрократических препон — защит дипломов и диссертаций, иногда по два раза, многие потом долго не могли найти работу, как Грушин. Или переходили с факультета на факультет, как Мамардашвили, который в результате преподавал даже во ВГИК.

Возможно, всё, что кажется сейчас путешествием на машине времени в СССР, на самом деле, связано с разительным контрастом в сравнении с девяностыми.
Сейчас студенты, родители которых выросли после коллапса, знают, что такое свобода, солидарность и права человека и успешно применяют эти знания.
Поэтому ресентимент, то есть вечное возвращение, выглядит весьма инородно на общем уже фоне солидарности молодых людей, которые спокойно выражают интерес к своему будущему и будущему университетов.
Примечания:

[1] Gerovitch S. From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics. MIT Press, 2002. 384 p.