Помогите развивать независимый студенческий журнал — оформите пожертвование.
Close
Будущее зависит от того, как
о нем говорить
К статье Ярослава Кузьминова
Авторы: Илья Матвеев
Иллюстрации: Вероника Головнина
Публикация: 17/04/2020
Пандемия коронавируса привела к буму экспертных мнений, когда специалисты из разных областей знания пытаются предугадать, как изменится общество, экономика и политика после окончания карантинных мер. Одна из самых популярных реплик по этой теме на русском языке — экспертная колонка ректора ВШЭ Ярослава Кузьминова на РБК, в которой он пророчит массовый переход в онлайн офисной работы и университетского образования, «упрощение трудовых отношений» и распространение безусловного базового дохода. В своей колонке для DOXA и «Новой газеты» политолог и доцент СЗИУ РАНХиГС Илья Матвеев рассказывает, в чем состоит проблема подобных техноцентрических прогнозов, и отвечает на конкретные тезисы из статьи Кузьминова.

Статья публикуется совместно с «Новой газетой».
Статьи о том, что мир никогда не будет прежним, стали сегодня востребованным жанром. Текст ректора Высшей школы экономики Ярослава Кузьминова попал в новостные сводки благодаря имени автора и смелости высказанных оценок. Я решил отреагировать на эту статью не только потому, что целый ряд утверждений Кузьминова кажется мне спорным, но и потому, что сам способ задавать вопросы, представленный в статье, заслуживает критического анализа.

Кузьминов предсказывает масштабные изменения в работе «белых воротничков», торговле, медицине, образовании и государственной политике в «поствирусную» эпоху. В основном он экстраполирует на ближайшее будущее тенденции, ярко проявившиеся сейчас, когда труд, потребление и досуг вынужденно меняются под влиянием мер по борьбе с пандемией.

Иногда такой подход оправдан; в частности, можно согласиться с тем, что в будущем возрастет роль государственной медицины: частная медицина создает целый ряд проблем в нынешней ситуации, которая вполне может повториться. По мнению Кузьминова, сейчас медицина в развитых странах — «частное дело, частная ответственность каждого за свое здоровье, где ты покупаешь страховку в зависимости от своего дохода», однако в действительности это характерно скорее для США, чем для европейских государств, где действует или обязательное медицинское страхование (Германия), или централизованная, финансируемая из бюджета система (Великобритания). Именно США в борьбе с вирусом столкнулись с уникальными проблемами, отсутствующими в Европе: люди без медицинской страховки зачастую не могут позволить себе лечение, а поскольку для экономически активного населения страховка привязана к рабочему месту, десятки миллионов новых безработных в разгар пандемии лишаются не только доходов, но и доступа к медицине. Неудивительно, что поддержка реформы здравоохранения по европейскому образцу в США резко выросла в последние недели.
Для того чтобы 30% «белых воротничков» могли быть уволены, производительность труда оставшихся работников должна вырасти на те же 30%
Другие прогнозы Кузьминова, сделанные по методу экстраполяции нынешнего экстраординарного положения дел, выглядят менее обоснованными. В частности, он уверенно предсказывает перевод большинства «белых воротничков» на удаленную работу, в результате чего треть из них работу потеряют вовсе. Действительно, тренд на удаленную работу наблюдался и до нынешних карантинных мер: в США накануне пандемии таких работников было почти 5 млн, причем за десять лет рост составил 91%. Однако исследователи указывают, что и такой рост оказался меньше ожидаемого; более того, целый ряд высокотехнологичных компаний, среди которых Yahoo, HP и IBM, ограничили или вовсе отменили для своих сотрудников возможность работать удаленно.

Удаленная работа, на первый взгляд, привлекательна как для работников, так и для работодателей. Работники не тратят время на дорогу и в целом более свободно распоряжаются своим временем, а работодатели экономят на аренде офисных помещений. Вдобавок сокращение трафика помогает бороться с изменением климата. Однако исследования показывают, что преимущества удаленной работы неотделимы от ее недостатков, а свобода самому выбирать свои рабочие часы компенсируется необходимостью постоянно быть на связи, что ведет к стрессу и негативно влияет на качество жизни. Отсутствие отвлекающих факторов, характерных для работы в офисе, компенсируется отвлекающими электронными сообщениями от коллег или просьбами домашних. Наконец, удовлетворение от возросшей свободы компенсируется чувством социальной изоляции. Неудивительно, что исследования влияния удаленной работы на производительность труда показывают противоречивые результаты. Но для того чтобы 30% «белых воротничков» могли быть уволены, производительность труда оставшихся работников должна вырасти на те же 30%. Ни одно исследование не показывает такого магического эффекта, и совершенно непонятно, как и почему нынешний вынужденный эксперимент с тотальным переходом на «удаленку» — без подготовки, плана, дополнительных вложений — закончится не просто успехом, но фантастическим ростом производительности труда на 30%.
Технологии не являются «судьбой» общества — общество само выбирает свою судьбу
С Кузьминовым можно согласиться в том, что структурная безработица после нынешнего кризиса может резко вырасти, но дело здесь не в каких-то особых свойствах удаленной работы. Восстановление занятости будет долгим и тяжелым потому, что, цитируя одного из комментаторов, «заразив глобальную экономику, Covid-19 нашел себе уже ослабленную жертву». Глобальный капитализм поражен хроническим замедлением темпов экономического роста (Ларри Саммерс в своем знаменитом выступлении 2013 года использовал термин «вековая стагнация»). Некоторые авторы объясняют это недостаточно быстрым технологическим обновлением экономики, другие — слабым спросом со стороны закредитованного населения со стагнирующими многие годы доходами. Наиболее проницательные исследователи видят связь между этими двумя факторами: инновации внедряются в ограниченном количестве отраслей, где занято меньшинство работников (высокотехнологичная промышленность, ИТ и смежные сферы), тогда как большинство трудится в низкопроизводительной сфере услуг. Стремясь удержать норму прибыли в этой сфере, собственники усиливают эксплуатацию и вынуждают людей работать больше за меньшие деньги. Слабый спрос со стороны большинства населения, занятого в сфере услуг, в конечном счете ограничивает и технологический динамизм производительного «ядра» экономики.

Однако важно подчеркнуть, что возникновение подобной дуалистической экономики, в которой не находится места среднему классу, было продуктом не столько технологический трансформации как таковой, сколько политического выбора. Низкие зарплаты, долгий рабочий день и ненадежная занятость в сфере услуг стали результатом дерегулирования трудовых отношений и законодательного ослабления профсоюзов — как минимум в англосаксонских странах. Вполне вероятно, что в поствирусную эпоху эти тенденции усилятся и работодатели сделают все, чтобы избавиться от, как говорит Кузьминов, «фетишей прошлого», таких как ограничение продолжительности рабочего дня и законодательно гарантированные трудовые права. Но опять же, это окажется не неизбежным результатом технологических изменений или перехода на удаленную работу, а продуктом политических решений. Технологии не являются «судьбой» общества — общество само выбирает свою судьбу.
Расширение трудовых прав вынудило бы работодателей в сфере услуг инвестировать и повышать производительность труда, а не полагаться на эксплуатацию дешевой рабочей силы
Характерно, что способом ослабить социальные конфликты в будущем при неизбежном, по его мнению, росте безработицы и неравенства Кузьминов считает введение в той или иной форме безусловного базового дохода (ББД). Безусловный базовый доход — это противоречивое решение, за которое, парадоксальным образом, выступают и миллиардеры из Кремниевой долины, и некоторые левые активисты. На мой взгляд, статья Кузьминова показывает, что это в конечном счете консервативная идея. В его интерпретации ББД — не путь к утопии, в которой каждый может, не беспокоясь о средствах к существованию, раскрыть свой творческий потенциал, а вынужденная мера по поддержанию стабильности в неравном и конфликтном обществе. Но ББД борется с симптомами, а не с причинами неравенства и конфликтов; крайне вероятно, что его реализация приведет к сокращению или даже полной отмене других форм социальной поддержки, особенно социальных услуг, предоставляемых государством, — в полной мере финансировать и то, и другое не сможет ни один бюджет. И самое главное, ББД дает безработным минимальные средства к существованию, но не дает им чувства востребованности, связанного с осмысленным, социально полезным трудом.
Политика, направленная на устранение причин, а не симптомов неравной дуалистической экономики, предполагала бы другие меры. Во-первых, должна быть повышена оплата труда, который не является производительным в общепринятом смысле, но исключительно важен для общества в целом (на языке экономистов — обладает «позитивными экстерналиями»). Речь идет обо всех формах заботы, care, и функционировании социальных служб. Во-вторых, расширение трудовых прав (а не «упрощение трудовых отношений», о котором говорит Кузьминов) вынудило бы работодателей в сфере услуг инвестировать и повышать производительность труда, а не полагаться на эксплуатацию дешевой рабочей силы, как это происходит сейчас. Кроме того, рост доходов привел бы к расширению спроса, в том числе спроса на инновационные продукты, создаваемые производительным «ядром» экономики. Тем не менее, политически перечисленные выше меры труднее, чем даже введение ББД — именно поэтому он в конечном счете является консервативной опцией.
Исследования показывают, что доля людей, проходящих такие онлайн-курсы до конца,
крайне мала
Наконец, последний раздел статьи Кузьминова посвящен высшему образованию. Проецируя нынешнюю ситуацию в будущее, он предсказывает тотальный переход в дистант. Но, как и в случае с другими формами удаленной работы, дистанционное высшее образование еще до пандемии столкнулось с пределами роста. Несколько лет назад в моду вошли доступные всем желающим массовые открытые онлайн-курсы (MOOC) — о них упоминает и Кузьминов. Однако исследования показывают, что доля людей, проходящих такие курсы до конца, крайне мала, причем со временем ситуация не улучшается, несмотря на все инвестиции в эту форму обучения. В результате в последние годы онлайн-платформы MOOC переориентировались на перевод в дистант традиционных университетских образовательных программ. Но и такая форма дистанционного обучения сталкивается с серьезными проблемами: исследователи обнаружили, что студентам труднее погрузиться в учебный процесс и ориентироваться в нем, они испытывают чувство изоляции и в целом менее удовлетворены своим образованием; кроме того, академические результаты студентов в дистанте стабильно хуже, чем при очных формах обучения. В некоторых случаях студенты настолько недовольны качеством онлайн-образования, что подают на вузы в суд. В частности, это произошло в Университете Джорджа Вашингтона в США — иск студентов был в итоге отклонен судом, однако внутреннее расследование продемонстрировало, что качество многих дистанционных программ действительно под вопросом: так, на 220 аспирантов-инженеров в дистанте приходилось всего два штатных преподавателя и 20 совместителей и почасовиков.

Тем не менее, как и в рассмотренном выше случае с безработицей и ухудшением условий труда, массовый перевод университетских курсов в дистант вполне возможен, но, опять же, он будет отражать не технологическую неизбежность, а политический выбор. Дистанционное обучение позволяет университетам экономить, разными способами сокращая взаимодействие профессоров со студентами. Да, жертвами могут стать и студенты, и преподаватели. Зато такой подход выгоден чиновникам, стремящимся сократить расходы, и университетской администрации: больше прибыль от платного образования (учитывая общемировую установку на коммерциализацию, прибыль становится все важнее для вузов). Вот только смирятся ли преподаватели, студенты и общество в целом с такой трансформацией университета? Кузьминов считает, что дистанционному образованию сопротивляются «традиционалисты», но из сказанного выше ясно, что для сопротивления имеются конкретные, содержательные причины.
Дистанционное обучение позволяет университетам экономить, разными способами сокращая взаимодействие профессоров со студентами
Наконец, важны не только сами утверждения Кузьминова о будущем высшего образования, но и то, какое понимание университета они подразумевают. Университет — уникальная институция, конечные цели которой можно понимать по-разному. Что важнее: подготовка специалистов, востребованных на рынке труда, или воспитание культурных, развитых, критически мыслящих людей? А может быть, главная цель университета — чистая наука, прирост знания, ценный сам по себе? Современные университеты так или иначе соединяют в себе все три цели; напряжение между ними позволяет университету меняться, сохраняя при этом центральное место в жизни общества. Однако в своей статье Кузьминов говорит исключительно о востребованности онлайн-степеней на рынке труда, сотрудничестве университетов и ИТ-компаний. Как скажется перевод в дистант на других целях университета? Не повредит ли он творческому взаимодействию ученых, которое может оказаться «секретным ингредиентом» научных прорывов? Не помешает ли вовлекать студентов в диалог, воспитывающий широту взгляда и способность к критике?

Чтобы подойти к ответу на эти вопросы, нужно понимать университет во всей его противоречивой сложности. Однако узкое, инструментальное понимание университета не позволяет даже их задать — как и риторика технологических изменений, которые якобы полностью обуславливают изменения социальные, мешает видеть альтернативы. При всей спорности многих утверждений Кузьминова та логика, которая за ними скрывается, даже важнее самих этих утверждений и заслуживает отдельного разговора.