Метапредметные связи и паста «по-университетски»
Анонимный рассказ проверяющего на вступительных испытаних абитуриентов МГУ
Автор текста и фотографий:
Анонимный источник
Публикация: 25/07/19

Приёмная кампания подходит к концу. Абитуриенты социологического, юридического и философского факультетов МГУ увидели на сайте свои экзаменационные оценки по обществознанию, а сегодня пришли чтобы увидеть исправления и обсудить работы. Но система оценивания и апелляции далека от декларируемых университетом принципов прозрачности и беспристрастности. Рассказывает один из проверяющих.
Мой опыт работы в приёмной комиссии — это пример ситуации, где, как обычно, нет виноватых. Конечно, МГУ — не жаждущий зла демон, но на сегодняшний день справедливые и прописанные юридически принципы оценивания просто не могут соблюдаться в университете. Круговая порука коллег-проверяющих приводит к произволу, который делает нецелесообразными дополнительные вступительные испытания (сокращенно — ДВИ), которые мы устраиваем.

На ДВИ по обществознанию, за 4 часа нужно написать 4 эссе, каждое из которых отвечает на один вопрос из школьной программы. Уже это говорит о подлоге задания: приемная комиссия ждет не эссе, а стандартизиро-ванного ответа на вопросы. Абитуриент при этом ориентируется на более свободный формат. Перед началом проверки нас собрали в амфитеатре и инструктировали: «Оценивайте работу в целом. Если вы чувствуете, что она вам нравится — подождите; но если действительно понравилась — ставьте положительную оценку, если нет — ищите, к чему придраться». Нас просили завышать оценки одному из вариантов, потому что он более сложный. За каждый из ответов можно было получить максимум 5 плюсов, в сумме 20 плюсов = 100 баллов. При этом формула перевода плюсов в оценки ни нам, ни поступающим не была известна. Многие получили необъяснимые 54, 58, 42, 46, 62 балла, хотя вроде бы все оценки, как утверждалось, должны быть кратными пяти. Формула, как пояснили в комиссии, относится к «непредоставляемой информации». Рассказывать про плюсы и их значение абитуриентам также было нельзя.

Перед проверкой работ нам раздали «ключи», где перечислялись уточненные критерии оценки и примерный состав письменного ответа. Формулировки «ключей» предполагали довольно жесткую структуру сочинения, о которой в задании говорится расплывчато. Поэтому абитуриенты не могли правильно изложить материал, которым они зачастую хорошо владели. «Если в ответе употребляется слово экономика, один плюс смело ставьте, — инструктирует представитель Приемной комиссии Тарас Вархотов — Если там есть еще несколько терминов
— два плюса. Четыре плюса — это твердое «хорошо» в его советском понимании. Значит, человек усвоил школьную программу. Отлично — это если вы считаете, что Московский университет готов признать эту работу эталонной
». Еще один плюс, по его словам, — это бонус. «Чтобы его не ставить, мы изобрели такую формулировку: «метапредметные связи». Абитуриент сразу пугается и соглашается, что у него их нет» (под общий смех).
Проверка и перепроверка работ
Уже на первой проверке стало понятно, что для такого оценивания работ необязательно их читать. Беглого взгляда хватит, чтобы выловить несколько терминов и минимальное рассуждение, выставить столько плюсов, сколько захотелось, после — придраться к остальному. А факти-ческие ошибки, некорректные примеры и ошибочный теоретический контекст есть в любой работе из тех нескольких десятков, которые мне попали. То есть проведённые экзамены, по сути, являются ритуальным испытанием. В лучшем случае испытывается удача школьника и волюнтаризм проверяющего, который признается и легитимируется коллегами почти безоговорочно. В худшем — любая непрозрачность открывает возможности для коррупции.

На каждый снятый плюс очередного пункта нужно писать негативную строчку-две в рецензии поверх работы. «Пишите так, чтобы коллега при показе работ знал, к чему придраться и быстро разъяснил правильность оценку абитуриенту, и что она даже чуть-чуть завышена. Не должно остаться никаких вопросов. Учтите, коллега видит работу в первый раз, а поступающий провел с ней 4 часа», — учит другой представитель приемной комиссии Ольга Гавриленко на очередном инструктаже. То есть смысл показа работ заключается в сохранении круговой поруки преподавателей и аспирантов, а совсем не в том, чтобы объективно оценить знания.

Перед двумя проверяющими ложится папка на завязочках с двадцатью анонимными работами. Оба должны прочитать каждый текст, но в действительности и тому и другому легче проверить половину, а на остальных работах поставить подписи не глядя. Если в работе содержатся рисунки, то работа считается дешифрованной и ее читают еще двое — или, скорее всего, тоже подписывают, почти не глядя. Ни о каком слепом рецензировании речи нет — вердикт уже написан красным карандашом. Некоторые почерки неразборчивы, некоторые напоминают граффити, кто-то прокомментировал: «бывалый кельтский резчик по камню».

В отдельный день устраивается перепроверка работ. Экзаменаторы снова берут папки на завязочках, точат карандаши (красный с синим, синим пользоваться нельзя) и могут затереть плюс, приписав вместо оставшейся бледной черточке: «недостаточно раскрыт...», «не в полной мере…». Затереть или добавить плюс можно в любом ответе, два плюса — сложнее. Т.е. погрешность составляет от 4 до 8 плюсов из максимально возможных 20, т.е. в среднем 30%. Зачем тогда экзамен?
Фотография с инструктажа для проверяющих
Показ работ и аппеляция
«Ни одна апелляция по нашему предмету за все годы ни разу не была удовлетворена. А вот случаи понижения были», — очередной инструктаж совместно проводит Вархотов, сменяя Гавриленко. Небезынтересно узнать, что в соответствии с положением об апелляционной комиссии, она создается «для защиты прав поступающих» (ст.1.1). «Всеми силами отговаривайте от апелляции, иначе скандал будет! О нашей эффективности судят по количеству поданных апелляций. Среди вас есть люди остепененные (каламбур: имеющие научную степень), доктора наук даже попадаются. Есть искушение почувствовать себя экспертом, поднять оценку — но это неправильно. Помните о метапредметных связях. У нас — коллективная ответственность. Если что — мы в аудитории е-359 продолжим наше дело, будем всех разворачивать и отговаривать от апелляции». То есть и вторая, и все последующие перепроверки, и показ работ служат исключительно для того, чтобы поддержать первоначальное,
с высокой вероятностью волюнтаристское, решение экзаменатора.

Нам раздали ключи, которые мы не можем листать в открытую и показывать пришедшим посмотреть свои работы. В интернете они видели только общий балл за все четыре ответа. Фотографировать, сканировать, ксерокопировать и переписывать работы, чтобы, например, разобрать дома, не разрешается. Оценка каждого конкретного задания не сообщается. Прикасаться к работе значительная часть экзаменаторов не позволяет, внушая поступающему его бесправие и манипулируя его робостью, показывая ему его же текст только из своих рук.

Внесли коробку с работами, перемотанную изолентой. Кто-то пугает: «Бывает, с юристами, с родителями приходят». Быстро входит Гавриленко: «Уважаемые коллеги! Абитуриенты в здании. Всем удачной работы. С вещами — разворачивайте, при себе только паспорт». Девушку с маленькой сумочкой размером не больше кошелька и правда развернули. Телефоны, кажется, тоже собирали перед входом.

Чтобы попасть в большие амфитеатры Шуваловского корпуса, где проводился показ, нужно пройти несколько ступеней надзора, устрашения и бюрократии. Сначала — через «вертушку» охранника, предъявив паспорт. Затем — через стол у входа в одну из больших аудиторий, где проверяется список и опять предъявляется паспорт. После — Старшая из президиума направляет школьника к одному из проверяющих: с робкой и тихой девушкой справится и аспирант. Бойкую и нервную, спортивного и широкоплечего — к преподавателю около 50. По 20 проверяющих в амфитеатре, самих амфитеатров — несколько.

Стратегии школьников таковы: можно робко согласиться и молчать, стесняясь того, что пришел. Можно вскрыть общий цинизм: «ясно, не имеет смысла, не буду тратить ваше время, которого у вас, судя по всему… много». В аудитории с утра было занято всего несколько человек, остальные экзаменаторы скучали без дела.

Среди проверяющих и пришедших на показ работ были преподаватели и аспиранты. Их стратегии различны. Аспиранты часто пеняют на третьих лиц: «вашу работу оценили так, что…», «проверяющий посчитал…», «вы, возможно, могли бы развернуть систему понятий в соответствии с …, но требуется, чтобы ...». Преподаватели напускают на себя дружелюбие для того, чтобы в одном месте приободрить поступающего, в другом — в неофициальной, «мягкой» манере подловить и указать на его ошибки, тем самым избежав содержательного обсуждения. «Очень приличная работа» быстро сменяется на «откровенно говоря, вы не дали ключевых определений, простите, меня, это — базовые вещи…». «Плюсы и разбалловку мы не можем комментировать, это внутреннее… Не думайте об этом вообще. Я бы сконцентрировался на том, что этот вопрос у вас явно переоценен...». Кто-то лукавил, кто-то уходил в азарт. «Смотрите, сколько подписей! Все это много раз перепроверено…» Главные подписи, Гавриленко и Вархотова, ставились так: все работы выкладывались в ряд по длинным столам, а они ходили мимо и ставили росчерк не глядя — рядом
с расшифровкой своих подписей, которые заставили выписывать аспирантов. Сделано это было чуть больше тысячи раз (по количеству поданных заявлений), тем же карандашом: у парня почему-то в арафатке и с точилкой за два часа работы руки до кисти стали малиново-багряными.

Искренним или фиктивным бывает добродушие проверяющих, но служит оно циничной задаче: ни при каких обстоятельствах никого не допустить до апелляции. Кто-то пытался выбрать доверительную интонацию, кто-то из аспирантов — расспрашивал о планах на жизнь или пытался прочесть краткую лекцию. Энтузиазм, добродушие или лицемерие одинаково служили цели. «Можно вас поздравить с тем, что ДВИ успешно пройдено», — говорили человеку с оценкой чуть выше половины. Нашей негласной задачей было размывать ответственность. «На апелляции все равно ничего не поднимут, зачем мне вас вводить в заблуждение…». Но в один момент разговор меняется: «Моя ответственность кончается здесь. У вас есть еще вопросы к работе?», «Таковы правила. Не мы их устанавливаем». Вся задушевность на этом кончается. Если в наших судах процент оправдательных приговоров ничтожен, то в МГУ по «обществознанию» вообще отсутствует.

Конечно, такое положение дел подрывает декларируемые законом об образовании (ст.3,4) и уставом МГУ основы образовательной деятельности
— и о «творческом сообществе профессоров, преподавателей и обучаю-щихся» (ст.4), и о целях «удовлетворения личности в интеллектуальном, культурном и нравственном развитии» (ст.10), и об «удовлетворении потребностей общества» и «нравственных ценностях» (там же). Не говоря уже о конкретном положении: «условия конкурса должны гарантировать соблюдение прав граждан в области образования и обеспечить зачисление наиболее способных граждан» (ст 55).

На выходе из здания отец (дед?) в пиджаке советского кроя с досадой
— сыну: «Я тебе говорил: обосновывай! Обосновывай тему!..» Через 100 метров, за забором другой отец лет 40 перед припаркованным автомобилем обнимает своего сына и что-то говорит про армию. Вывод делаем такой: задавили тебя на экзамене? Так и надо. Нет? Умница! Учись, преподавай, сам других дави.

За каждый день работы в приемной комиссии уважительная пожилая женщина с фиксирующей синей повязкой на руке, раздавала по талону в столовую (200 руб). Я тоже был частью этой системы. Эйхман, Арендт, «банальность зла». И после этого нам
— проверяющим — предстоит учить студентов. Философии, социологии и даже юриспруденции.

Меню моего обеда: салат крабовый (дали теплый), суп с грибами, компот (взял без ягод); паста «по-университетски». Доплатил сверх талона 20 руб.