Помогите развивать независимый студенческий журнал — оформите пожертвование.
Close
Добрый друг или большой враг?


Борис Грозовский о том, как появилось, менялось и куда движется современное государство

Автор: Герман Нечаев
Редактор: Мстислав Гривачев
Иллюстрация: Ира Гребенщикова


Публикация: 06/07/2021
В первой половине ХХ века государства совершили множество преступлений против человечности — однако именно после этих преступлений произошел прорыв в изучении государства в социальных науках. В рамках онлайн-школы InLiberty обозреватель и автор телеграм-канала EventsAndTexts Борис Грозовский прочитал лекцию о том, как скрытые формы власти, уязвимость перед частными интересами и изменение ценностных ориентиров общества заставляют государство меняться.

Это партнерский материал совместно с InLiberty.
Как государство стало предметом исследования
Как государство
стало предметом исследования
Рыба не может изучать воду, а крот — почву. Сложно изучать предмет, когда он является частью твоего существования. Чтобы нечто стало предметом исследования, его нужно отодвинуть от себя, оно должно показаться странным. Нужно увидеть, что «всё может быть иначе». В XX веке государства сделали все возможное, чтобы люди удивились тем социальным машинам, которые они выстроили. Государства оказались причиной множества кровавых бед и преступлений: войны, Холокост, насильственная коллективизация. После этого невозможно было не заняться изучением государства.

На разных этапах развития общества по-разному определяли для себя государство и его функции. Архаические общества, по сути, обходились без государственности, которая возникла в античную эпоху. Только модернизация (переход от аграрных обществ к индустриальным) и идущая сейчас постмодернизация (переход к доминированию сектора услуг, сильно меняющий ценности, запросы и нормы поведения) делают возможным современный взгляд на государство.

Философы XVII-XIX веков, от Локка, Гоббса и Руссо до Канта и Гегеля, еще могли воспринимать государство как спасение от хаотического в человеке («от войны всех против всех»). Даже для Макса Вебера, исследовавшего рациональность бюрократии, это еще в определенной мере было так. Посмотреть на государство «извне» стало возможным только начиная со второй половины 20 века. После жутких преступлений, которые успели к этому моменту совершить государства, их стало невозможно воспринимать как «естественную» и, тем более, «оптимальную» форму человеческого общежития.
Кто изучает государство извне
Кто изучает
государство извне
По-новому посмотреть на государство особенно помогают работы трех исследовательских групп: антропологов, анархистов и экономистов. Антропологический взгляд позволяет видеть основание, на котором стоит государство. Антропологи увидели, как в догосударственных обществах возникали государства, для решения каких задач люди «придумали» эту форму социальной организации и какие проблемы она, в свою очередь, для них создает.

Анархисты важны тем, что они не любят государство. Именно эта нелюбовь позволяет добиться того, что русские филологи-формалисты называли «отстранением» — взгляда на государство как на что-то странное, случайное, необязательное, а возможно и ненужное: то, без чего мы вполне могли бы обойтись, организовав свою жизнь совершенно другим, непривычным образом. Иногда антропологическая и анархическая традиция смыкаются — как, например, в работах Дэвида Гребера и Джеймса Скотта, о которых речь ниже.

Экономисты показывают, как именно государство работает: какие в этом задействованы агенты, в чем их интересы, почему они действуют так, а не иначе. Для этого они используют гипотезу человеческой рациональности: люди стремятся улучшить условия своего существования. В ответ на позитивные стимулы и поощрения они делают то, за что их поощряют, и избегают делать то, за что их могут наказать.
Тилли и Фуко: власть
и насилие
Нулевой пункт в рассуждениях о государстве дают, в частности, Чарльз Тилли и Мишель Фуко. Государство всегда основано на власти и насилии. Но власть и насилие – это не то, что «придумало» государство: они существуют в семье, в школе, в церкви, на работе. Властные отношения пронизывают все наше социальное существование.

Например, для нас, как для людей с постсоветского пространства, особенно характерно почти полное отсутствие осознания того, в какой степени власть пронизывает гендерные и поколенческие отношения. Но государство доводит власть как социальную форму до абсолюта, до полного осуществления: для него власть — это условие существования. Забегая вперед: антрополог Дэвид Гребер убедительно показал, что в современных обществах это насилие может принимать скрытую форму. Такую, что мы его не замечаем: как налог на добавленную стоимость в цене покупаемых нами товаров и услуг. Но от этого насилие не перестает быть насилием.
Гребер: деньги и
появление государства
Для возникновения государства помимо насилия и власти нужны и другие предпосылки. Если либертарианцы думают, что государство и рынок — антагонистические понятия, то антрополог Дэвид Гребер вводит другую теорию, связанную с концепцией возникновения денег. Раньше считалось, что деньги возникли из бартерной торговли: люди менялись товарами и в какой-то момент поняли, что это проще делать, когда есть эквивалент обмена и не нужно думать, сколько пшеницы отсыпать за пару сапог. Гребер показывает, что логика была иная.

Он вводит понятие повседневного коммунизма — своеобразной формы социальных отношений, в которых люди не измеряют свою деятельность выгодой, которую она может принести. Логика иная: тебе нужно лекарство? Я дам его тебе, не ведя никаких подсчетов: кто, кому и сколько должен за такую помощь. В отношениях внутри малых групп, в которые люди объединялись до появления государства, не было никакой меновой торговли, а был либо «повседневный коммунизм», либо основанные на долге кредитные отношения (я отсыпал тебе зерна, а завтра возьму у тебя лошадь, чтобы съездить в город).

Денежная же торговля использовалась при обмене с чужими — с теми, с кем люди не состояли в личных отношениях. Следующим шагом стало возникновение государства. Без него не могли бы возникнуть рынки: нужны были законы, контроль за исполнением сделок, эмитируемая государством валюта. Возникновение рынков было вызвано необходимостью обеспечивать армию за счет добровольного снабжения, а не грабежа. Чтобы заплатить наемным воинам деньги, государства должны были собрать их в качестве налогов.
Скотт: государство одинаковых
Скотт: государство
одинаковых
Несколько важных черт к пониманию того, что такое государство, добавил антрополог Джеймс Скотт. Он рассказал об обществах, на протяжении столетий пытавшихся уклониться от государства. Это, в частности, кочевники: из охотников и собирателей сложно построить государство — они слишком разрозненны, живут малыми группами, все время перемещаются. Чтобы создать государства, людям надо было одомашнивать растения и животных и в результате «одомашниться» самим — подчиниться определенному календарю жизнедеятельности, стать земледельцами. Больше всего подходили для этого общества, основанные на производстве зерна: его выращивание и сбор лучше всего подходит для оценки и контроля.

Первые города-государства очень быстро стали огораживаться. Крепости и стены не только защищали от внешних врагов, но и удерживали своих подданных, чтобы они не сбежали. Особенно актуально это было во время голода, вызванного неурожаем или войной. Интересно, что уже первые государства были враждебны природе, они занимались централизованным преобразованием ландшафта: вырубали леса, почвы засаливались. Им даже приходилось менять местоположение, чтобы избежать упадка.

И Гребер, и Скотт показывают, как государство унифицирует подданных. Оно превращает их в единицы, которые можно пересчитать, собрать с них налог, привлечь к военной службе.
Остром: управление общим благом
Остром: управление
общим благом
В современном мире важная функция государств — управление общим благом: образование, здравоохранение, дороги, инфраструктура. Этим государства, по сути, оправдывают свое существование. Но экономист Элионор Остром получила Нобелевскую премию за доказательство того, что делегирование администрирование общих благ государству — не единственное и наверняка не лучшее решение. Проблема общего блага связана с тем, что люди высоко ценят лишь то, что является для них дефицитом. Общее, «ничье», то, что встречается повсюду, особой ценностью не наделяется. Поскольку такие блага «ничего не стоят», происходит их перепотребление и истощение — например, вырубка леса или истощение рыбных ресурсов.

В современном обществе есть два способа борьбы с этим. Первый — это иерархический административный контроль: государство нормирует потребление, выдает лицензии и аккредитации. Этот подход увеличивает бюрократию и не предотвращает деградацию общих ресурсов. Второй способ — приватизация: тот же лес поделен между частными собственниками, которые более рачительно относятся к своему имуществу. Но здесь возникает проблема неравенства: владелец леса ограничивает доступ к нему и стремится на нем заработать.

Остром показывает, что общества могут находить середину между этими подходами: горизонтально договариваться, как пользоваться общим благом. Для этого нужны доверие и политическая культура, чтобы не поубивать друг друга в попытке прийти к соглашению. Также нужна система контроля за исполнением договоренностей. У экономистов нет однозначного ответа на вопрос, какие проблемы эффективнее решать горизонтально, а какие — за счет вертикальной координации. В чрезвычайных ситуациях авторитарная власть эффективнее горизонтального способа принятия решений. Но нет ответа на вопрос, производством и распределением каких коллективных благ лучше управлять «договорным» путем, а каких — административно.
Инглхарт: новый спрос
на государство
Сейчас сама идея государства стоит под большим вопросом. У этого есть две причины. Первая причина — неравенство людей. Людей раздражает как классическое экономическое неравенство, так и неравенство возможностей. Отдельный вопрос, на что будет направлена экономическая политика в ближайшие десятилетия — на сглаживание фактического неравенства или неравенства возможностей. Это два принципиально разных вектора развития ситуации. Первый путь увеличит государственное перераспределение, уменьшит стимулы к предпринимательству. Второй позволит дать, условно говоря, мальчику, родившемуся в неблагополучном «черном» районе какого-нибудь южного американского штата, такие же шансы в жизни, как ребенку миллиардера.

Вторая причина — ценностная трансформация. Люди больше не готовы умирать за отечество, как это было 70-100 лет назад. Повысилась ценность жизни. Выживание, карьера, заработок все больше становятся «само собой разумеющимися», поэтому их ценность снижается. Так происходит, когда на протяжении длительного времени люди живут в благополучных условиях. Увы, это не наш случай: в 1990-х подавляющему большинству россиян было сложно прокормить свои семьи, они боролись за выживание. Поэтому многим россиянам старше 25 лет присущи материалистические, а не постматериалистические ценности. Но в развитых странах это уже не так. Люди думают не о выживании, а о самореализации, заботятся об общем благе.

Это сильно меняет требования к государству. Может ли оно в такой ситуации «переобуться» — найти себя в условиях, когда люди уже не согласны быть одинаковыми, не согласны на гомогенизацию, которую проделывали с ними государства на протяжении многих столетий? Есть два варианта, чем это может закончиться. Первый — новый тоталитаризм на китайский манер с социальным рейтингом и учетом всех действий каждого человека. Второй вариант — переопределение государства. В старой форме оно людям больше не нужно. Возможно, государство будет обеспечивать безопасность и минимальный доход для всех граждан. Или продолжит отвечать за образование и за здравоохранение. Предварительные ответы на эти вопросы можно увидеть, наблюдая за опытом Скандинавии, Канады, Австралии и Новой Зеландии. Но вопросы остаются открытыми.
Захват государства и спасение капитализма
Захват государства и спасение капитализма
Проблема государства не только в том, что зачастую общество может сделать то, что мы привыкли считать задачей государства, лучше, дешевле и с меньшим уровнем насилия. Проблема еще и в том, что современные государства очень легко «хакнуть», как компьютерную программу: заставить ее делать то, для чего она совершенно не предназначена. Действия государства Венесуэлы (Чавес-Мадуро) уже очень много лет не направлены на удовлетворение интересов венесуэльцев. Они решают задачи правящей группы, а венесуэльцы с этим ничего поделать не могут. Как и беларусы.

Социальные исследователи называют такую ситуацию «захватом государства» (state capture): государственные институты действуют не в общих интересах, они обслуживают правящую группу. По сути, это приватизация — только не фабрик и заводов, а государства как такового. Российское государство в середине 1990-х было в некоторой степени «захвачено» олигархами. Российское государство с середины 2000-х годов и по сей день полностью захвачено силовиками.

Капитализм нужно спасать не только от силовиков, но и от капиталистов. Ведь конкретным капиталистам — не капиталистам как классу, а именно отдельным представителям — капитализм как таковой лишь мешает, показали в ряде работ чикагские экономисты Луиджи Зингалес и Рагхурам Раджан. Капиталисты не заинтересованы в свободных рынках, низких барьерах для входа, высокой конкуренции. Если они уже на рынке, им выгодно, чтобы барьеры были высокими, а конкурентов было поменьше. Идеальный вариант — монополия или олигополия. «Что хорошо для General Motors, то хорошо для страны», сказал один из президентов GM. Компании нужна не конкуренция (не капитализм), а чтобы покупали ее машины. Именно этим пользуются очень распространенные сейчас в мире системы «государственного капитализма» и «капитализма для друзей» (crony capitalism).
Социальные изменения и Россия
Социальные изменения
и Россия
После падения коммунизма Россия должна была пережить тройную трансформацию: от тоталитарного режима к демократии; от плановой экономики к капитализму; от империи — к национальному государству. Нам этот переход абсолютно не удался. Что ему помешало? Социальные изменения — это «танец», в котором участвуют и элиты, и общество. Именно от характера этого танца зависит дизайн институтов: он определяется политической культурой, ценностями, интересами акторов и ресурсами, которыми они обладают.

Урок неудавшейся трансформации, через которую Россия прошла за последнюю четверть века, учит одному: если люди не готовы заниматься государством, то государство приходит и начинает заниматься людьми. Если люди не готовы инвестировать в политическое и гражданское действие, то рано или поздно из этого вырастает Левиафан, который говорит людям, как они теперь должны жить.

Тогда люди начинают задумываться: почему же они занимались другими делами, а не политической и общественной жизнью, как они могли пропустить становление новой автократии? Но уже поздно. Сделать с этим что-нибудь сейчас вряд ли возможно, но надо не упустить следующий шанс. Как писал по другому поводу писатель Дмитрий Горчев, «пока живой, количество подходов не ограничено». Странам тоже дается много попыток устроить жизнь населяющих ее людей менее людоедским образом.
Привет! Это редакция DOXA — журнала о проблемах университета и современной академической среды. За четыре года работы мы рассказали множество историй о российских и зарубежных университетах, защищали права студентов через огласку и сотрудничество с правозащитными организациями, вели трансляции из залов судов и выпустили десятки расследований.

Мы хотим заниматься этим дальше, но в условиях давления силовых структур это делать все сложнее. Мы просим поддержать наш журнал и помочь нам продолжить делать то, что мы делаем. Это можно сделать,
оформив ежемесячное пожертвование.